Молитва об Оуэне Мини - Джон Ирвинг

— ЭТИ ИХ ДУРАЦКИЕ ПОЕДИНКИ НА ШПАГАХ! — возмущался он. — А ПОСМОТРИ, ВО ЧТО ОНИ ОДЕТЫ! НУ ЕСЛИ ТЫ СОБИРАЕШЬСЯ ДРАТЬСЯ НА ШПАГАХ, ЭТО ЖЕ ГЛУПО НАРЯЖАТЬСЯ В ТАКИЕ БОЛЬШИЕ И ПЫШНЫЕ СОРОЧКИ — ВСЕ РАВНО ТЕБЕ ЕЕ ПОРЕЖУТ В КЛОЧКИ!

Бабушка ворчала, мол, никто не удосуживается подбирать фильмы так, чтобы они хотя бы подходили ко времени года. Кто додумался показывать «Это случается каждой весной» в ноябре? В День благодарения никому и в голову не придет вспоминать о бейсболе, а «Это случается каждой весной» — фильм на бейсбольную тему, но до того тупой, что даже напоминал мне о маминой смерти — хоть смотри его каждый вечер. Там Рэй Милланд играет профессора колледжа, который открыл химическое вещество, отталкивающее дерево, и стал после этого звездой бейсбола; разве подобный бред может напомнить о чем-то настоящем?

— Интересно, а кто вообще выдумывает подобные сюжеты? — спросила бабушка.

— Долболобы, — выдала Хестер, неустанно пополнявшая свой словарный запас.

Начался ли процесс спасения Ноя от него самого, понять было трудно. Вот уж кто посмирнел, так это Саймон — видимо, отвык от Ноя почти за целую осень, и мгновенное возобновление жестоких противоборств с братом слегка оглушило его. Ной испытывал нешуточные трудности в учебе, и Дэн Нидэм несколько раз подолгу и откровенно беседовал с дядей Алфредом и тетей Мартой. Истмэны решили, что Ной переутомился и потому им лучше всем вместе провести рождественские каникулы на каком-нибудь курорте в Карибском море.

— В РАССЛАБЛЯЮЩИХ ДЕКОРАЦИЯХ «КАПИТАНА БЛАДА», — констатировал Оуэн.

Он расстроился, узнав, что Истмэны собираются встретить Рождество на Карибском море. Так от него уплыла очередная возможность съездить в Сойер.

После Дня благодарения он впал в угнетенное состояние и, как и я, все время думал о Хестер. В субботу мы ходили в «Айдахо» на сдвоенный сеанс за обычную плату: показывали «Сокровище Золотого Кондора», где Корнел Уайлд в роли лихого француза восемнадцатого века разыскивает драгоценности, спрятанные в Гватемале индейцами майя, и «Барабанный бой», где Алан Лэдд играет ковбоя, а Одри Долтон — индианку. Под эти увлекательные истории о древних сокровищах и ритуалах со сниманием скальпов мы с Оуэном еще раз удостоверились, что живем в скучное время — что настоящие приключения могли происходить лишь где-то далеко и очень давно. «Тарзан» вполне подтверждал эту мысль, как, впрочем, и ужасные эпопеи на библейские темы. Последние, вдобавок к впечатлениям Оуэна от рождественских утренников, придали еще больше угрюмости и замкнутости тому образу, что с недавних пор он стал являть свету в церкви Христа.

Узнав, что Виггинам понравился фильм «Багряница», Оуэн окончательно решил: независимо от того, доведется ему когда-нибудь поехать в Сойер или нет, участвовать в рождественских мероприятиях он больше не будет никогда. Виггинов, я уверен, решение Оуэна не сильно расстроило, но сам он так и остался неумолим насчет эпопей на библейские темы вообще и насчет «Багряницы» в частности. Хотя ему казалось, что Джин Симмонс «КРАСИВАЯ, КАК ХЕСТЕР», — он считал также, что Одри Долтон в «Барабанном бое» «ПОХОЖА НА ХЕСТЕР, ЕСЛИ БЫ ХЕСТЕР БЫЛА ИНДИАНКОЙ». Честно говоря, иного сходства, кроме того, что у всех трех темные волосы, я углядеть не мог.

Справедливости ради стоит заметить, что «Багряница», которую мы, как обычно, смотрели в «Айдахо» в одну из суббот, поразила нас совершенно по-особенному. Со дня маминой смерти тогда не прошло еще и года, и нам с Оуэном не очень-то приятно было видеть, как Ричард Бертон и Джин Симмонс шагают навстречу собственной смерти с такой радостью. Мало того, они как будто уходят из фильма и из самой жизни прямо на небо! Это возмущало больше всего. Ричард Бертон играет римского трибуна, который обращается в христианство после распятия Христа; Бертон с Джин Симмонс по очереди выхватывают друг у друга ту самую багряницу, в которую одевали Христа.

— НАДО ЖЕ, ПОДНЯЛИ СВИСТОПЛЯСКУ ИЗ-ЗА ТРЯПКИ! — говорил Оуэн. — ЭТО ТАК В ДУХЕ КАТОЛИКОВ, — добавлял он, — ВОЗВОДИТЬ В КУЛЬТ ПРЕДМЕТ.

Оуэн никогда не упускал случая высказаться на больную для него тему: «Католики и их поклонение ПРЕДМЕТАМ». Однако мне была хорошо известна склонность Оуэна коллекционировать предметы, которые он сам, на свой собственный лад, возводил в разряд святынь: вспомнить хотя бы когти моего броненосца. Из всех предметов, что встречались в Грейвсенде, наибольшее презрение у Оуэна вызывала каменная статуя Марии Магдалины, легендарной проститутки, вставшей на путь добродетели, — она охраняла игровую площадку приходской школы Святого Михаила. Статуя в человеческий рост стояла в обрамлении какой-то бессмысленной арки из бетона — бессмысленной потому, что арка никуда не вела — как ворота без дороги, как дверь без дома. Арка (как и Мария Магдалина) смотрела на изрытую колдобинами асфальтовую игровую площадку школьного двора — поверхность слишком неровную, чтобы вести по ней баскетбольный мяч; с погнутых, изъеденных ржавчиной колец кто-то давным-давно посрывал сетки, а разметочные линии стерлись и смешались с песком.

В выходные и каникулы игровая площадка оставалась совершенно пустынной; она использовалась исключительно в учебные дни, да и то только во время перемен, когда по ней слонялись ученики приходской школы—к спортивным играм их не особенно тянуло. Суровый взгляд Марии Магдалины осуждал их; ее бывшая профессия и произошедшая затем в Марии Магдалине резкая перемена их смущали. Если площадка являла собой картину упадка и запустения, то саму статую отмывали и белили каждую весну, и в самые серые и пасмурные дни — даже несмотря на появлявшиеся на ней то тут, то там пятнышки птичьего помета и оскверняющие надписи — Мария Магдалина поглощала и испускала больше света, чем любой другой предмет или человеческое существо в школе Святого Михаила.

Оуэн воспринимал эту школу как тюрьму, в которую едва не угодил; ведь, если бы его родители не ОТРЕКЛИСЬ от католичества, не миновать Оуэну школы Святого Михаила. На всем тут лежала мрачная печать исправительного заведения, и жизнь здесь была размечена звуками, доносившимися с бензозаправочной станции неподалеку, — звонками, что возвещали о подъезжающих и отъезжающих автомобилях, тиканьем бензонасосов и разноголосым позвякиванием инструментов в смотровых ямах.

Но над всей этой нечестивой и непригодной для учебы территорией стояла на страже каменная Мария Магдалина. Иногда казалось, будто, расположившись под своей странной бетонной аркой, Магдалина на самом деле присматривает за каким-то причудливым барбекю, а иногда она напоминала вратаря, застывшего в напряжении в воротах.

Разумеется, ни один католик не запустил бы в нее мячом, шайбой или каким-нибудь другим снарядом; если такое искушение когда и закрадывалось в души школьников, то угрюмое и недремлющее присутствие монахинь тут же его отгоняло. Хотя католическая церковь Грейвсенда находилась на другом конце города, обшарпанный домик, где жили монахини и некоторые учителя школы Святого Михаила, стоял, на манер караульного помещения, на углу площадки, и оттуда сама Мария Магдалина и все подходы к ней просматривались как на ладони. Стоило проходящему мимо протестанту показать статуе какой-нибудь неприличный жест, как бдительные монахини, похожие на злобных каркающих ворон, тут же выскакивали из своей караулки в развевающихся черных одеяниях. Оуэн монахинь боялся.