Суррогатная мать - Сьюзен Спиндлер

Стоял душный день, воздух был спертый и влажный, уже в десять утра термометр показывал двадцать шесть градусов в тени. Казалось, что атмосфера вокруг сжимается и вскоре взорвется громом и проливным дождем. Рут принесла в сад плед, сбегая от домашней духоты, и легла на траву с двумя подушками – под головой и под спиной. Она потянулась, вздохнула и снова осмотрела свои ноги. Лодыжки превратились в пухлые клинья, атласная кожа покрылась пурпурными пятнами. Пальцы были похожи на жирные розовые сосиски, за которые и торговаться бы не стали; когда она попыталась согнуть их, они немного опустились и застряли в таком положении. Этим утром Рут увидела в зеркале в ванной по-настоящему опухшее лицо, маленькие черные глазки выглядывали из надутых глазниц, переходивших в затвердевшие щеки. Это не ее лицо. В этом теле было что-то чужое и тревожное, она почувствовала себя Алисой, которая съела увеличивающий пирожок. Она задумалась, не позвонить ли в больницу, но не смогла смириться с этой мыслью.

Над головой загудел самолет. Рут подняла глаза и смотрела на тяжелую серую фигуру, пока та не исчезла за крышей дома. Вдруг желтые кирпичи почернели, и дом накренился ближе к ней; переднюю часть лба пронзила острая тошнотворная боль. Она села, и здание выровнялось, но сад будто предупреждал ее: кислый, электрический зеленый цвет, смешанный с пурпурным и ослепительно-белым, вибрировал от угрозы. Происходит что-то ужасное.

Ребенок вжимал легкие в горло, было трудно дышать. Крик повис в груди, как свинцовая гиря, – ей хотелось выть, но соседи услышат. Люди прибегут к ней и будут спрашивать, в чем дело, а у нее не будет для них ответа.

Рут положила обе руки на живот и почувствовала движение, словно дельфин покачнулся на волнах: он был там, живой – это хорошо. Она провела рукой по лицу и посмотрела на разбухшую ладонь: она была мокрой, пот лился градом. Постепенно ей в голову закралась мысль о том, что дома ей будет безопаснее. Она подалась вперед и попыталась встать, но голова запротестовала: лучше держаться ближе к земле, где боль была почти терпимой. Она встала на четвереньки и поползла по траве, затем поднялась по ступеням на террасу и в кухню – кругом мерцали серебристые хризантемы. Рут потрясла головой, чтобы их отогнать, но цветов стало еще больше, они застилали глаза. Все окна почернели, как будто их усердно закрасил ребенок.

Дыхание участилось и стало громким, как у запыхавшейся собаки. Рут пыталась его успокоить. Вдох – задержка – выдох – вдох – задержка – выдох. Но ее вновь охватила паника, и она потеряла ритм. Сердце бешено колотилось. Ее пронзила мысль, чистая и острая, как нож: лучше умереть в больнице.

Телефон лежал на кухонном столе, чтобы до него добраться, пришлось плыть сквозь густой, как патока, воздух. Она протянула руку и коснулась телефона; он упал на пол. Такси приедет быстрее, чем скорая помощь. Рут попыталась набрать номер, пальцы не слушались, и она зарыдала от отчаяния. Наконец ей удалось трижды ударить девять, затем кнопку динамика.

Голос, наполнивший комнату, попросил ее выбрать службу экстренной помощи.

– Скорая помощь.

– Соединяю вас.

– Скорая помощь Лондона, как вас зовут и где вы находитесь?

Рут рассказала подробности, и женский голос повторил их.

– Могу я называть вас Рут?

– Да.

– В чем проблема, Рут?

– У меня тридцать шестая неделя беременности, и что-то не так. Я плохо вижу, повсюду вспышки. – Рут испустила всхлип от ужаса. – Я думаю, что умираю.

– Есть ли с вами кто-нибудь, Рут?