Как мы не стали бандой - Глеб Черкасов

В Москве проходят выборы мэра, их выигрывает действующий градоначальник Сергей Собянин, оппозиционер Алексей Навальный занимает второе место.

В Киеве начинается бессрочный митинг на майдане.

Сборная России проходит на чемпионат мира в Бразилии.

Выходят фильмы: «Волк с Уолл-стрит», «Легенда номер 17», «Сталинград».

Станислав Линькович

(РОССИЯ — БРАЗИЛИЯ, 1:1)

«О боже, какая скотина, тебя бы в кино Тарантино», — привычка бормотать себе под нос переделанные модные песенки никогда не оставляла Стаса. Но особенно в последние годы проявлялась она в минуты раздражения.

Уже больше часа он сидел в приемной Феодосия. Такого не случалось никогда. Максимум, что позволял себе господин Лакринский, — просить через секретаршу обождать минут пять, пока по телефону договорит. Линьковича принимали сразу всегда: и когда он был перспективным банковским работником, и после превращения в правую руку господина Лакринского и одновременно мозг его корпорации.

На руку случился мировой финансовый кризис. Со второй половины 2007-го Стас пристально и очень злорадно следил за тем, что происходит на рынках США. И уже с начала лета 2008 года начал потихоньку скидывать заботливо накопленные до того пакеты акций перспективных компаний. Выручку, вопреки всем официальным и застольным прогнозам, переводил в валюту и клал на очень аккуратные депозиты. Феодосий про американский кризис не понимал от слова совсем и поначалу решил, что Линькович заворовался. После пары неприятных разговоров Стас заметил за собой слежку, больше похожую на конвой. Но линию свою гнуть продолжил, особенно после пятидневной войны с Грузией. К моменту обвала российского рынка оказалось, что денег, и прежде всего валюты, у Феодосия и его сообщества как говна за баней и, главное, размещены они крайне надежно. Удержались и два придворных банка корпорации.

На сохраненные и приумноженные средства Стас, опять же вопреки всем макроэкономическим прогнозам, кинулся скупать акции и активы.

В ноябре Лакринский привез ему домой большую бутылку какого-то редкого коньяка и уже третьи по счету наградные часы.

Четвертые приехали через полгода. Разомлевший от восторга Феодосий сказал, что впервые польза от «дневного бизнеса» превысила долю «ночного».

Лакринский был бы по-настоящему удивлен, узнав, что Стас впахивал не во имя приумножения добра корпорации, а от злобы. На себя, на Яну, на этот чертов мир, в котором никто не свободен ни от внешних обстоятельств (это Линькович считал своей бедой), ни от премиальных тараканов в голове (а они проживали у Яны).

Она наотрез отказалась переезжать в Москву и вообще лишний раз без нужды приближаться к границам России. С точки зрения Стаса, она так и осталась еврейской девочкой из начала девяностых, которую перепуганные грядущими погромами папа с мамой увезли в Израиль. А Яна, наоборот, считала, что Линькович просто не видит, где и в чем существует.

«…Твой Путин просто никто, я не понимаю, как он смог одурачить такое количество людей, хотя почему, очень хорошо понимаю: как все было, так и осталось».

«…Ты пишешь, о чем не понимаешь. Яна, пойми, я много по стране помотался, ее не узнать. За семь лет там, где были помойки, пьянь да проститутки, теперь торговые центры, по ассортименту не хуже, чем в Москве, гостиницы нормальные и люди приличные. Проститутки, правда, да, остались, но теперь это тоже вполне цивилизованно, как во всем мире. Порядок у нас, по-ря-док. И все это от Путина, и его все поддерживают».