На солнечной стороне улицы - Дина Рубина

Странно, подумала Вера… что стряслось? Неужели его так задело, что в тот вечер Дитер не явился в гостиницу? Но ведь он разыскал Леню на другой день, перед отъездом, и извинился, и Леня велел «не брать в голову», и все такое?…

Ей и самой показалось странным то упорство, с каким она добивалась увидеть его, словно ей чего-то остро недоставало — в работе, в воздухе… в жизни!

И вдруг он появился.

Приехал к концу занятий в мастерскую, — опять с пирожками, с бутылкой красного сухого вина… Легкий, даже веселый, как всегда, долговязо-элегантный…

— О, вы отрастили волосы… это правильно! Имидж надо иногда менять… Повернитесь в профиль: да, я предполагал, что вам пойдет «каре»… Такой легкий намек на югендштиль… нечто… немецкое, да? — и, не давая ей огрызнуться:

— А я даже как-то соскучился по вас, Верочка!

И она вдруг задохнулась в ярости от этого «даже» и от этого «как-то»! Она-то маялась без него, просто маялась, — поняла она внезапно! Как же ей его не хватало!

— Тащите кружки ваших юных дарований… — сказал он… — Мы сейчас выпьем… угадайте за что?

— За мой приезд… — отозвалась она хмуро.

— Не угадали! — возразил он, улыбаясь. — За мой отъезд… И далее тем же веселым, отвратительно легким тоном он объявил ей, что через неделю они с мамой уезжают на постоянное место жительство в другую страну… в иную, черт побери, страну, где его разработки одной такой симпатичной программки могут показаться кое-кому интересными…

Она склонилась над мольбертом, стала бессмысленно перебирать тюбики с краской…

— Так вы уезжаете в Израиль?

— Нет, там я вряд ли сейчас пригожусь. Меня пригласили в одну американскую фирму, где знакомы с некоторыми моими идеями… положили кое-какую зарплату, пока небольшую… ну и так далее… Да нет, не в этом дело! — вдруг сказал он, глядя в окно. — …Понимаете, недавно выяснилось, что надо срочно оперировать маму.

— А разве здесь нет хороших врачей?

— Врачи-то есть… Словом, Вера, это бесполезный разговор… Уровень медицины тут и там просто не обсуждаем… — он поднял бутылку. — Давайте-ка я вам налью еще чуток. Знаю, что вы не любите «многия пития»… но повод-то, повод какой! А, Вера?! Удастся ли свидеться?!

— Какого черта вы так веселитесь? — яростным шепотом спросила она, не притрагиваясь к кружке.

Он поднялся, подошел к окну, постоял там, глядя, как Хамид, который подрабатывал здесь же дворником, сметает в кучу опавший сиреневый цвет…

Тот двигался под метлой, словно оброненный кем-то лиловый шарф…

— Потому что отныне я спокоен за вас… — глухо проговорил Леня, не оборачиваясь. — Вы в надежных руках Дитера… Он без ума от вас, и так далее… звонил тут, советовался и просил быть свидетелем на вашем бракосочетании… Я бы с радостью, но вот не доведется… к сожалению… Между прочим, он барон, — вы знали? Правда, без замков и без наследства, но ведь не это важно. Главное — стиль! Так что будете у нас баронессой. Неплохая карьера для художника…

— Вы… — с трудом проговорила она… — Вы едете один… в смысле… кроме мамы?…

— Конечно… Вы же знаете, я всегда один…

— Леня, простите… — она решительно тряхнула головой. Ну, пусть она будет грубой, пусть! — Извините меня… но я как-то не могу понять… Уже много лет мы знакомы… и я никогда не видела вас с… какой-нибудь… женщиной… Я прямо спрошу, ладно? Вы что… вы… вас женщины не интересуют?

Он повернулся, и она увидела его изумленное, дикое, обескураженное лицо.

Так несколько мгновений они и смотрели молча друг на друга.

— Хорошенькое дело… — пробормотал он… — вот так сюрприз… — Она вдруг удивленно отметила, что раньше не замечала, какие у него темные волосы… да нет, это он так побледнел, — до пепельных губ!..

Он сказал отрывисто:

— Но вы же не поедете со мной!

На нее разом обрушилась тишина помещения… Весенний солнечный день уходил за угол здания, вытягивая тени до самых трамвайных путей… Она представила себе запредельный прыжок на другой континент, в обнимку с его, горячо им любимой, мамой, своими холстами, своей каторжной работой, неспособностью осилить еще чью-то жизнь… Смятение, страх, оторопь от этого его странного, неожиданного, ни с чем не сообразного вопроса; тут же и Дитер, трезвонящий каждый день, и предстоящая выставка в Кельне… И предстоящие залы — настоящие залы для ее картин…

Этот миг — миг равновесия балансирующего на доске, располовиненного вечерним светом из окна, человека — полу-женщины, полу-змужчины, — она потом передаст в никому не понятной картине под названием «Решение», которую десять лет спустя на выставке в музее современного искусства в Гронингене приобретет королева Голландии Беатрикс… — милая, со вкусом одетая пожилая дама, в умопомрачительной зеленой шляпке на медальной прическе, хоть сейчас годной для банкноты, монеты, марки.

Королева Беатрикс прибыла на открытие выставки в сопровождении бургомистра и хоф-дамы, и отлично была подготовлена в отношении и художницы, и картин; во всяком случае, сразу указала на ту работу, которую хотела бы приобрести…

Этой продаже, как и всем остальным продажам ее картин, предшествовала тяжелая ссора с Дитером, упорно склоняющим ее «к нормальному существованию нормального современного художника».

В конце концов она согласилась продать картину. Не из тщеславия. Просто в тот момент ее строптивая память воспроизвела мягкий дяди Мишин бас: «Это — королева, Веруня… Молчи! А это — король»…

— Ведь не поедете?

Доска качнулась, и тяжесть души покатилась вниз…

— С какой это стати?

— Вот видите, — он улыбнулся, вздохнул глубоко, бесшабашно, как показалось ей, — чуть ли не с облегчением. — А между тем вы прекрасно осведомлены, что я люблю вас.

Она задохнулась:

— Вы?! Меня?!

Он страдальчески поморщился: — Послушайте, Вера… прекратим этот идиотский разговор! Мне было бы огорчительно думать, что много лет я люблю безмозглую ненаблюдательную дуру…

* * *

Скольких людей я провожала в дальние и не очень дальние пути из ташкентского двухэтажного аэропорта — неуютного, пропахшего запахами дынь и засорившихся туалетов, забубненного неотличимыми из динамиков голосами на узбекском и русском языках!.. На сколько рейсов я опоздала сама, и сколько кошельков и билетов тут повытаскивала шпана из карманов моих знакомых и друзей, да и из моего собственного кармана, когда с сыном и мужем мы летели в Москву — окончательно и бесповоротно. Ташкент вцепился в мое пальто, чуть ли не отрывая карман, и мы вынуждены были еще раз оплатить украденные билеты, хотя и сидели в самолете на собственных местах, заплатив удвоенную цену за побег из города детства и юности.