Лолотта и другие парижские истории - Анна Матвеева

– Хорошо, – сдаётся художник, и через десять минут они сидят в её квартирке, такой вульгарной, что это даже кажется милым. На стене, вместо бумажной иконки со святой Ритой – раскрашенная фотография Клео де Мерод.

Лолотта ни на секунду не смолкает, – слова так и сыплются из её ротика, всё ещё, между прочим, прелестного. Помнит ли мсье художник, как они с ней смеялись давным-давно? Сейчас-то ей не до смеха, жизнь стала трудной, война… К тому же, у Лолотты недавно скончалась мать, она была на похоронах в предместье. Надо же, мсье, ехать всего ничего, а там совсем другой мир. Ничего не изменилось, всё те же коровы, мсье. Запах навоза повсюду, а её с него прямо выворачивает. Петух кричит ржавым голосом, как будто дергают туда-сюда старую калитку. Она от такого отвыкла. Младшего брата убили на войне, старший пришел покалеченный, но собрался жениться. Не знал, как говорить с сестрой – она как городская барыня. Ещё и курить выучилась, а в предместье этой моды не понимают.

Моди исцеляет людей, когда рисует их – только поэтому, слушая болтовню Лолотты, он пишет с неё быстрый портрет. Только для этого дарит ей стройную длинную шею.

Рисунка он ей, к сожалению, не дарит, уносит с собой – но перед тем, как уйти, оставляет на комоде три монеты. Три минуты, три монеты, трое мужчин, оставлявших частичку себя в её комнате – кто что смог, то и принёс.

Модильяни отправляется к Утрилло. Монеты отправляются в сундук, в ларец – тяжёлый, как надгробный камень.

Портрет Лолотты, в который превратится тот беглый набросок, вскоре купят за хорошие деньги. Слава, наконец-то, поворачивается лицом к Модильяни – жаль, что он по-прежнему не может её разглядеть.

Збо снимает квартиру для Моди и Жанны в доме на улице Гран-Шомьер, где прежде жил Гоген. Стены здесь окрашены в оранжевый и красный цвета, – закат или рассвет, всё зависит от взгляда. Всё и всегда зависит от взгляда. Красные и оранжевые стены появляются на портретах Жанны, которые Модильяни рисует без устали, но когда он уходит из дому, то ищет других натурщиц – тех, кого можно писать обнажёнными.

Вот и Рафаэль часто писал фигуры обнажёнными, а потом «одевал» их в костюмы. Только так тела смогут выглядеть живыми.

На выставке в галерее Берты Вейль происходит скандал – большие «ню» Модильяни выставлены в витринах, их дерзкие позы так возмущают полицейских, что они заставляют хозяйку убрать работы. Теперь слава уже не просто поворачивается лицом к Модильяни, но смотрит ему глаза в глаза – теперь весь Париж хочет увидеть эти возмутительные картины, а может, и купить их!

У славы – глаза статуи, один закрыт – как после инсульта. «Одним глазом ты смотришь на мир, а другим внутрь себя», – объясняет художник.

Обнажённые и смущают зрителей, и возбуждают их. Неловкость обращается страстью, застенчивость превращается в пыл, а потом волны успокаиваются, и в тишине завязывается новая жизнь.

В самом начале 1918 года Жанна сказала Моди, что ждёт ребёнка.

19

Я никого не ждал – и не надеялся встретить у Лидии знакомых. Я был бы счастлив любым напоминанием о Лолотте, даже – упоминанием о ней. Пусть её называют Алией, «одной девочкой», Ларисиной няней, мамой Миры – как угодно.

Но в жизни много сюжетов, и перемещаются они хаотически.

Два новых гостя за столом – это Ирина Викторовна, мама Игоря и его отец, на которого он удивительно похож.

Я много раз хотел увидеть отца Игоря, но лучше бы это случилось при других обстоятельствах. На Ирину Викторовну было страшно смотреть – как любой нормальный пациент, она считает психологов неспособными хранить тайны. Мы, дескать, только и ждём, чтобы рассказать всему свету о том, что они на самом деле думают и чувствуют. Мы специально выспрашиваем подробности, чтобы потом посмеяться.

Повторюсь, это совершенно нормально. Только дети могут доверять чужим людям.

– Вы знакомы? – приветливо щебечет Лидия. На столе появились чистые тарелки и приборы для опоздавших.

– Нет! – я успеваю сказать это раньше, чем мама Игоря, и бедная женщина выдыхает с такой силой, как будто это не званый ужин, а выездные курсы правильного дыхания по Стрельниковой, Бутейко, или по кому там нынче дышат?

Папа Игоря садится напротив меня – как будто специально для того, чтобы я мог его как следует рассмотреть. У него довольно красивое надменное лицо. Небольшие руки постоянно задействованы в беседе – они буквально летают над тарелкой, описывая окружности, ломаные линии и треугольники. Пальцы трепещут как перья. Я, разумеется, вспомнил Игоря – как он трещит пальцами, и как часто ему прилетает по щекам от отца.

– Пощёчина – не значит, что он меня бьёт, – как бы мальчик ни презирал отца, он всё равно будет защищать его.

– А как надо бить, чтобы считалось?

– Ну, не знаю… Ногами в живот?

Однажды Игорь пришёл ко мне с синяком на щеке, так точно повторяющим форму пальцев, как будто его нарисовали. Я с трудом вытерпел до конца сеанса, чтобы позвать в кабинет Ирину Викторовну. Но именно в этот день она сказала, что очень торопится, хотя в обычное время её из кабинета не выгонишь.

Сейчас Ирина Викторовна сидела рядом с мужем такая тихая и пришибленная, что мне стало её жаль. Лидия сказала:

– Знакомьтесь – это Ира и Алексей.

Сергейка гостеприимно наклоняет бутылку с вином над бокалом, но папа Игоря ловко прикрывает посудину ладонью – она лежит неподвижно, как ломтик хлеба на рюмке покойника.

– Спасибо, не надо.

– Алексей не пьёт, – объясняет Ирина Викторовна. – И я тоже.

Геннадий с вызовом наполняет свой бокал – вино льётся с таким звуком, как будто ошалевшая от жажды собака лакает воду из миски.

Воспитанная девочка Софья спрашивает:

– Может быть, сок или морс? У нас есть клюквенный и облепиховый.

– Воды, – говорит Алексей. Это не просьба, а приказ.

Софья поднимает тонкую бровь, но послушно приносит кувшин с водой. Алексей жадно выпивает стакан, затем – другой. Я представляю себе экорше – скульптурного человека со снятой кожей, и вижу, как вода течет по его организму, питая сердце и другие жизненно важные органы. Сердце, вспоённое водой, не может быть добрым – оно холодное, как мясная заморозка.

Ирина Викторовна просит морса, и это, по-видимому, дерзость, которой она себе обычно не позволяет. Алексей читает нам небольшую лекцию о пользе воды и вреде всех других напитков. У него красивый голос.

– Даже чай не пьете? – ужасается Катя.

– Разумеется, нет. Чай – один из самых вредных напитков, в нём содержатся танины, – объясняет Алексей, неодобрительно разглядывая глубокое Катино декольте.

Тут очень кстати появляется Лидия с тортом и Валерия с чайными чашками.

– Чёрный, зелёный? – спрашивает Лидия.

– Чёрный, да покрепче, – просит Сергейка. Впервые в жизни он кажется мне приятным человеком.