Компас - Матиас Энар

Подобно Хедаяту, в Париже я всегда робел; в этом городе ощущается какая-то загадочная неукротимость, в метро пахнет арахисом в жженом сахаре, горожане привыкли бежать, сшибая все на своем пути к цели, вместо того чтобы идти, глядя себе под ноги; грязь, похоже, копится здесь еще со времен Наполеона; величественная река теснится в бетонных берегах, на которых горделиво высятся неповторимые памятники; все это, под апатичным взором молочных глаз Сакре-Кёр, на мой взгляд, обладает какой-то запредельной, бодлеровской красотой. Париж — столица XIX века и столица Франции. В Париже я так и не избавился от неуверенности, свойственной туристам, а мой не претендующий на совершенство французский всегда оказывается в ссылке — мне кажется, я понимаю только каждое второе слово; к тому же — и это еще хуже, ибо вынуждает меня испытывать чувство самоуничижения, — ко мне часто обращаются с просьбой повторить фразу: со времен Вийона, с конца Средних веков в Париже говорят только на своей особой тарабарщине. Не знаю, возможно, потому, что такого нет ни в Вене, ни в Берлине, эти города кажутся пресными и провинциальными — или же, наоборот, это Париж до сих пор не вырвался из своего захолустья, уединившись в сердце провинции Иль-де-Франс^[536], название которой, возможно, обусловило уникальность города и его жителей. Сара — настоящая парижанка, если такое определение и вправду имеет смысл, — во всяком случае, она там родилась, выросла, и для нее «парижских дам язык длинней».^[537] И для меня тоже — мне следует признать, что Сара, даже похудевшая от переутомления, с синеватыми тенями под глазами, со стрижкой короче, чем обычно, словно она собралась в монастырь или в тюрьму, с бледными худющими руками, отчего ее обручальное кольцо свободно болтается на пальце, остается идеалом женской красоты. Я уже не помню, под каким предлогом я тогда ненадолго приехал в Париж; я остановился в маленькой гостинице неподалеку от площади Сен-Жорж, одной из тех удивительно соразмерных площадей, превратившихся в ад после изобретения автомобиля, — но я не знал, что «в двух шагах от площади Сен-Жорж» (гласил буклет гостиницы, выбранной совершенно интуитивно, по причине гармонии звуков в имени этого святого, их большего дружелюбия, чем, например, у Нотр-Дам де Лоретт или Сен-Жермен-л’Оссеруа), к несчастью, также означало в двух шагах от площади Пигаль, где завсегдатаи местных баров хватают вас за руку, предлагая пропустить стаканчик, и отпускают только после того, как накачали вас по полной, уверенные, что ваш всплеск мужественности обязан их поношениям и обвинениям в педерастии и импотенции. Забавно, что между Сарой и мной оказалась площадь Пигаль (и прилегающие улицы). Квартира Сары и Надима находится выше, на площади Аббесс, на полпути к подъемнику, увозящему вас (о, Париж!) от путан с площади Пигаль к молоденьким монахам базилики Сакре-Кёр и дальше, на вершину холма, где у коммунаров стояли пушки, к последнему жилищу Садега Хедаята. Когда я приехал, Надим был в Сирии, что меня вполне устраивало. Чем выше я поднимался навстречу Саре, тем резче менялись улочки, по которым я шел, — от невзрачных к живописным, от туристических к респектабельным, и я все яснее понимал, что во мне по-прежнему живет надежда, безумная надежда, не дерзающая даже произнести ее имя; немного поплутав и с удивлением наткнувшись на втиснувшийся между двух домов виноградник,^[538] чьи старые лозы напомнили мне Вену и Нусдорф, я, ступенька за ступенькой, спустился по широкой лестнице улицы Мон-Сени к мэрии Восемнадцатого округа, где монмартрская показуха сменилась бедностью и простотой предместий, а надежда растворилась в окружающем сером цвете, от которого, похоже, грустили даже деревья на улице Кюстина, огороженные металлическими заборчиками, типично парижскими загородками, предупреждающими разрастание зеленых насаждений (ничто так ярко не отражает современное умонастроение, как странная идея огораживать деревья заборчиками. Напрасно вас убеждают, что эти импозантные железные изделия находятся здесь для защиты каштана или платана, ради их же пользы, чтобы не навредить корням, — мне кажется, не существует ни более ужасного олицетворения беспощадной борьбы города и природы, ни более красноречивого символа победы первого над второй), и когда, преодолев некоторые сомнения, я наконец добрался до мэрии, церкви и шумного перекрестка с круговым движением на улице Шампьонне, Париж восторжествовал над моей надеждой. Место вполне могло бы считаться приятным, даже очаровательным; отдельные дома выглядели фешенебельными, имели шесть этажей и аттик под оцинкованными крышами, но большинство магазинчиков казались брошенными; бесконечная прямая улица была пустынна. Напротив дома Хедаята находился любопытный комплекс: низенький старинный домик, наверняка XVIII века, притулившийся к большому кирпичному зданию, служившему въездом на парковку парижских автобусов. В ожидании Сары у меня было время понаблюдать за окнами дома 37-бис, того самого, где Садег Хедаят принял решение покончить счеты с жизнью; подобное занятие под тусклым бледно-серым небом отнюдь не побуждало к веселью. Я представлял себе, как этот сорокавосьмилетний мужчина, прежде чем пустить газ, заделывает тряпками все щели на кухне, затем расстилает на полу одеяло, ложится на него и засыпает навеки. Востоковед Роже Леско в основном закончил свой перевод повести Хедаята «Слепая сова», но издательство «Грассе» уже не хотело или не нашло средств опубликовать его. Хосе Корти, книготорговец и издатель сюрреалистов, придет в восторг от текста, который выйдет спустя два года после смерти автора. «Слепая сова» — это размышление о смерти. Жестокая, пропитанная необузданным эротизмом книга, где время приравнено к бездне, изрыгающей рвотную массу смерти. Книга-опиум.

Показалась Сара. Она шла быстро, с портфелем на длинном ремешке через плечо, слегка склонив голову; меня она не заметила. Я узнал ее издалека по цвету волос, по тому, как тревожно сжалось сердце, куда вновь закралась надежда. Она здесь, передо мной, в длинной юбке, в полусапожках, на шее длинный светло-коричневый шарф. Она протянула ко мне руки, улыбнулась, сказала, что рада меня видеть. Разумеется, мне не следовало ей сразу говорить, что она очень похудела, что она бледна, что у нее круги под глазами, это прозвучало бы слишком примитивно; но меня так встревожили произошедшие с ней перемены, что, начав нести какую-то чушь, я не смог остановиться, и день, тот самый день, к которому я так долго готовился, о котором мечтал, который ждал и представлял себе, начался совсем не так, как я предполагал. Сара обиделась — она постаралась этого не показывать, но, когда наше посещение квартиры Хедаята закончилось (собственно, посещение лестничной клетки, так как нынешний съемщик его квартиры-студии отказался нам открыть: если верить Саре, накануне созвонившейся с ним по телефону, он оказался очень суеверным, а известие о том, что некий загадочный иностранец покончил с собой на линолеуме в его кухне, повергло его в ужас) и мы пошли назад по улице Шампьонне в западном направлении, а затем по улице Дамремон по направлению к Монмартрскому кладбищу, она хранила вязкое молчание — до самого турецкого ресторана, куда мы зашли поесть; я же продолжал истерически болтать — подобно утопающему, который барахтается и бьет руками и ногами по воде; я пытался развеселить ее или хотя бы привлечь ее внимание; я рассказал ей последние венские события, насколько в Вене вообще могут происходить какие-нибудь события, потом связал их с восточными песнями Шуберта, которыми в то время очень увлекался, затем с Берлиозом, чью могилу мы собирались посетить, с оперой «Троянцы», к которой у меня было сугубо личное отношение, — пока она наконец не остановилась посреди тротуара и, взглянув на меня, с легкой улыбкой произнесла: