Картахена - Лена Элтанг

Весь вечер Паола говорила о том, что завтра они первым делом отправятся на холм. Лучшее, что можно придумать для последнего дня, – это увидеть часовню поближе и сделать пару набросков, сказала она, а потом уж в Кастеллабату и домой! У него было другое мнение, но он выслушал ее, а потом, под шум дождевой воды, стучавшей по крыше палатки, сказал все, что хотел, прижавшись ртом к ее затылку. Потом они занялись любовью, и он удивился тому, как быстро вошло в силу его признание: стоило произнести слово – и калиф превратился в аиста. Паола казалась ему непривычно горячей, ее обычная настороженность куда-то пропала, а тело звенело, как хорошо натянутый парус под ветром.

Утром он показал ей старую веревочную лестницу, упрятанную в зарослях лещинника, и Паола сразу забралась наверх, быстро перебирая сильными смуглыми ногами в теннисных тапках. Маркус смотрел на нее снизу, прикрыв глаза ладонью: синее с белым платье Паолы развевалось как дайверский альфа-флаг, а значит, посторонние суда должны были обходить это место стороной и снизить ход.

– Отсюда видно даже лодки в порту! – Она помахала ему рукой, призывая подняться. – И рыбный рынок! Только там теперь ни души, и какой-то старик поливает прилавки из шланга. Будто цветы.

Потом он варил кофе и возился с примусом, а в полдень они бросили вещи в палатке и поднялись на холм, огибая мелкие виноградники: прямой дороги наверх не было, только пучок мелких разбегающихся тропинок, издали похожий на прожилки руды в граните. К поместью ведет хорошая дорога, сказал им пастух, сидевший в траве возле овчарни, только подниматься нужно не от моря, а с южного склона. Ищите кусок розовой гранитной скалы с деревом, там можно перебраться через стену и спрыгнуть в парк. У нас тут все так делают!

* * *

Маркус сделал несколько шагов в сторону обрыва, теперь он стоял на том самом месте, где они встретили пастуха, только виноградников здесь уже не было. За высоким ребром скалы виднелся пляж – почти недостижимый, засыпанный галькой, сиявшей на солнце, будто горсть перламутра. Маркус подумал, что хорошо бы спуститься туда и посидеть в гранитной пещере, похожей на розовую собачью пасть. Однажды они с Паолой провели там целый день, лениво отползая от догонявшего их прилива, пока не оказались в глубине пещеры, у самого корня черного собачьего языка. Они были пьяны, и ледяные быстрые реки морской воды, понемногу заполнявшие пещеру, их только смешили.

Бяша-бяша, повторял Маркус, подражая шепелявому пастуху, бяша-бяша, скучное растение! В тот день пастух угостил их вином из кожаного мешка и пожаловался на калиновые кусты, заполонившие южный склон: корни-то крепкие как кулак, сказал он, где калина пошла в рост, там уже ничему не пробиться. Скучное растение, сказал он, и само еды не дает, и другим поперек дороги лезет, зачем только Бог такое создал?

Маркус решил, что попробует все-таки спуститься на пляж. Плоская крыша рыбного рынка поблескивала в просветах, а у входа в гавань стояли два промысловых судна. Вчера он был в порту и видел их вблизи – там он тоже сидел на куске гранита, эти красноватые валуны здесь повсюду, будто обломки гелиосовой колесницы. У северной стены рынка стояли поддоны для рыбы, косо сложенные, будто костяшки домино, а с юга его окружали сушильные стойки, на которых подвешивали рыбу, накидывая сверху мелкую сеть, чтобы чайки не разворовали улов.

Глядя на сеть, Маркус вспомнил, что так же делают норвежцы в Тромсё – ему приходилось бывать там и даже жить в бревенчатом домике хозяина шхуны. Это было в две тысячи третьем, он учился на последнем курсе и приехал в Тромсё перед защитой диплома. Именно там, сидя на берегу с бутылкой подаренного хозяином самогона, он вдруг понял, что прошло четыре года после исчезновения Паолы.

Прошло – и что толку? Паола по-прежнему была везде – вернее, возникала там, где он оказывался один, в темноте или при свете дня. Он все так же слышал ее голос: раз ты выходишь отсюда, сторож тебе и слова не скажет, – а в ноздри ему набивался горячий, жирный запах пепелища.

Неужели так будет всегда, думал он, вытряхивая на язык последние капли норвежской отравы, звуки, запахи, очертания предметов будут впиваться мне в голову горячими иглами только потому, что напоминают старую, запекшуюся обиду? Связи между словами будут такими же сильными, как связи между вещами, а сами вещи будут такими никудышными, что тронешь – и разворачиваются медленно, мягко расцепляя крючочки смыслов, постепенно обугливаясь, и, наконец, рассыпаются совершенно. Ведь только я один знаю, что здесь никого нет, они водят меня за нос, они всего лишь пятнышки на закопченном стекле, а кварцевая луна навсегда прибита к небесам, и нет обнадеживающего ответа, и нет убедительного опровержения.

* * *

Даже в ноттингемских пабах выпивку не подают так рано, как в траянских тратториях. Встретить клошара на площади стало для Маркуса целью, ради которой он заставлял себя просыпаться пораньше и выбираться из-под перины, которую хозяйка мотеля набила невесть чем: перина кололась мелким пером, пахла дегтем и весила, как полное дождя облако. Вернусь домой и буду начинать день со стакана красного, думал он, умываясь холодной водой (электричество снова пропало, и снизу слышались хозяйкины проклятия), разве то, как клошар говорит и выглядит, не доказывает, что он поступает правильно? Стакан красного и утреннее солнце на площади – вот что мне сейчас нужно, а потом непременно займусь делом.

Удивительно, но, когда он явился в «Колонну», там никого не было, ветер дул с моря, и на террасе было холодно, так что он зашел внутрь и заказал вино. Не успел подавальщик поставить на стол графин, как двери кафе захлопали, и нарядные посетители повалили валом: в церкви закончилась пасхальная служба. Маркус оглядывался в поисках клошара, но его не было видно. Ветер усилился, и полотняный навес над террасой надулся словно парус. Было слышно, как дождь стучит по крыше, пока еще слабый, но судя по тому, как потемнело за окнами, зарядивший надолго. Хозяин кафе появился в мокром пиджаке, занял свое место за стойкой и принялся рассказывать своим camerieri, что падре Эулалио был сегодня на высоте.

– Утром Иисус пришел из Вифании и учил народ. Старейшины искушали его вопросами и хотели арестовать его, но боялись сделать это открыто из-за народа!

Какая-то толстуха в красной шали, сидевшая в углу, вдруг принялась стучать стаканом по столу, а потом затянула молитву, заставив всех обернуться:

O Signore, fa di me uno strumento della tua Pace:

Dove и odio, fa ch’io porti l’Amore.

– Как не было у тебя в юности голоса, Агостина, так и нет его, – произнес кто-то от дверей, и Маркус встрепенулся.

Дверь хлопнула от сквозняка, оранжевый брезент вспыхнул на фоне темного стекла, залитого дождем. Женщина поднялась, вгляделась в говорящего и хрипло закричала:

– Кто бы говорил, Пеникелла, все знают, что ты глух на оба уха, а видишь только одним глазом, да и тот давно смотрит на переносицу! Иди лучше привяжи покрепче свою посудину, а то ее ветром унесет в море, и тебе будет негде спать.

– Скоро я сам выйду в море, – сказал клошар, подходя к стойке и поворачиваясь к залу лицом. – Хотел сегодня покрасить лодку, взялся с самого утра, да погода подвела.