Теплоход «Иосиф Бродский» - Александр Проханов

— Боже мой. — Киршбоу закрыл лицо руками. — Зачем я это увидел?

— Вы должны сообщить Кондолизе Райе, что стратегический союз Америки и России — единственная преграда «желтой опасности». «Третий срок» Президента Парфирия — вот что остановит китайцев, если не на пороге Сибири, то уж точно на Урале. Отправляйте письмо диппочтой. Или вернемся, и я свяжу вас с Госдепом по горячей линии.

— Зачем я это увидел? — повторял Киршбоу, деморализованный зрелищем безостановочного размножения. Есаулу и самому было не по себе. Он не ожидал, что в центре России находится инкубатор с гигантской маткой, тайно привезенной по Транссибирской гистрали под видом статуи Будды, в рамках куль-оного обмена, о чем с упоением рассказывал министр культуры Швыдкой в программе «Культурная революция».

Лишь Словозайцев сохранял присутствие духа. С любопытством рассматривал люльки, в которых монахи везли выпадавшие из матки яйца, — наклонился и пощупал пальцем упругую оболочку яйца, оставив легкую вмятину. Пытался обойти златоликую женщину сзади, чтобы обнаружить источник столь бурного оплодотворения. Заглянул под великаншу, надеясь рассмотреть неутомимые органы, извергающие в мир миллионы китайцев. Видимо удовлетворив любопытство, отошел к озаренному алтарю. Извлек из-под кимоно плоскую металлическую коробку, напоминавшую табакерку. Есаул различил на крышке начертанные красным иероглифы.

Лакированным длинным ногтем кутюрье поддел крышку табакерки, она распахнулась. В сумрачный воздух храма из коробки стали вылетать бабочки — небольшие, изящные, серебристо-синие, нежно-голубые, ярко-лазурные. Напоминали бабочек-голубянок, что в изобилии водятся в русских лугах, создавая в солнечный полдень ощущение мелькающего серебра.

Бабочки вылетали из табакерки. Нестройной вереницей, словно нанизанные на незримую нить, летели все в одну сторону — к золотой великанше. Подлетели к ее пупку, затрепетали прозрачным облачком. Переместились ниже. Одна за другой, переливаясь синевой, стали влетать в заповедный разрез внизу живота, погружались в живородящее лоно. Скрылись все до одной.

Плодоношение вдруг прекратилось. Яйца перестали выпадать из животворящей пучины. На некоторое время воцарился покой. Только слабо качались светильники, беззвучно пламенели лампады, свивался в завитки благовонный перламутровый дым. Затем среди раздвинутых могучих ног великанши случилась ослепительная белая вспышка, словно сгорел магний, и оттуда повалил белый дым. Его запах нес в себе горечь подгоревшего лука и переперченных соевых бобов. От него начинали слезиться глаза.

Сквозь проступившие слезы Есаул видел, как золотая промежность стала содрогаться, обваливаться. Из нее выпадали куски, словно плоть великанши была источена невидимыми термитами. Падала золотая труха, сыпались опилки. Разрушение распространилось на могучие ляжки, выпуклый золотой живот. Все рушилось, крошилось, превращалось в труху, опилки. Вся громадная статуя с алой, златотканой накидкой, сапфиры и изумруды, пылающий рубин живота — все растворялось и таяло, превращалось в белую пыль. Обломились и упали изящные персты, рухнули воздетые руки, накренилась и стала отваливаться луно-видная голова с закрытыми веками и блаженной улыбкой. Не долетела до земли, превратилась в прах.

Вместо золотого идола зияла пустота. И обнаружилось, кто в этом улье был приставлен к матке и оплодотворял ее неустанно. За ее спиной находился полк китайских солдат, которые, по приказу командира, один за другим раздевались. С воинственными криками налетали стремглав на богиню. Вонзали в нее страстную, поставленную на службу отечества плоть. Вбрасывали нетерпеливое семя. Обессилив, качаясь, отходили в сторону, уступая место другим, полным страсти, которой они заряжались, питаясь сверхкалорийным рисом.

Полк осеменителей, утратив цель, некоторое время стоял опешив. Передовой отряд, голый, с нацеленными в дело орудиями осеменения, топтался растерянно. Второй отряд, ожидавший своей очереди, все еще разминался и массировал свои отцовские органы. Но это продолжалось недолго. Волна разрушения перекинулась с богини-матери и на солдат-отцов. Все они под воздействием невидимой силы стали валиться навзничь, падали один на другого, как выстроенные в ряд плитки домино. Валились, рушились, превращались в длинные бороздки белого пепла и исчезали.

Разрушение охватило весь храм. Истребляющая энергия опустошала люльки, сжигала яйца, испепеляла личинки, превращала в горчичную пыльцу расторопных служителей. Последний, вылупившийся китаец, со страхом оглядываясь, бежал к выходу. Но его настигла безымянная смерть, и он был превращен в пудру, которая легким облачком клубилась там, где секунду назад находился молодой человек.

Это была стихия разрушения, имевшая непознанную природу. Будто в храм ворвались энергии антимира, была вброшена горсть молекул антивещества, которое вступало во взаимодействие с земными формами, превращая их в ничто.

Увлекаемый магнетизмом смерти, Есаул устремился к выходу из храма. Увидел умопомрачительную картину. Вдаль убегала нескончаемая вереница новорожденных китайцев, а их настигала незримая смерть. Сглатывала, съедала эту вереницу, продвигаясь вперед, оставляя на пути мучнистую белизну, которая таяла и исчезала.

— Что это? — в ужасе спрашивал посол Киршбоу, поспевая за Есаулом. — Эффект радиации? Воздействие смертоносных лучей? Но тогда почему мы живы?

Есаулу нечего было ему ответить. Он и сам терялся в догадках.

Они следовали тем путем, каким явились в буддийский храм. Зрелища потрясали. Бесшумные взрывы опрокидывали небоскребы, обрушивали мосты, изъедали и испепеляли переполненные машинами автоба-ны. Волна беззвучного «цунами» валила пагоды, сминала дворцы, плющила кварталы Чайна-тауна. Смывала толпы пешеходов и велосипедистов, нарядные фонари и рекламы с иероглифами. Казалось, невидимая гигантская рука, вооруженная влажной тряпкой стирает нарисованный на стекле фантастический разноцветный мир.

Опустели отсеки и закоулки, где секунду назад работали пошивочные мастерские, дымились кухни, орудовали брадобреи, суетились массажисты и банщики. Сияющие сферы и цилиндры «Марсианского города», еще недавно заселенные бессчетными выходцами из Китая, теперь опустели. Лишь белела повсюду невесомая пудра, какую оставляет сгоревший магний, и слегка попахивало горелым луком и переваренными соевыми бобами.

Они вышли из «Марсианского города» наружу, где было солнечно, обильными малиновыми купами цвел чертополох, в синем небе клубилось кучевое, голубоватое облако, предвещавшее дождь. По проселку убегали вдаль последние китайцы, а над ними летела невидимая птица, склевывала их и проглатывала. Дорога пустынно белела под солнцем.

Все это могло показаться сном, наваждением, галлюциногенным бредом, если бы не бумажный дракон-чик, повисший на колючках бурьяна, чуть трепетавший на ветру.

— Я знаю, что это было, — воскликнул посол Киршбоу. — Это было «этническое оружие», которым вы располагаете и факт существования которого Россия скрывает от международных организаций! Оно действует направленно, поражая определенные расы, не причиняя вреда другим. Я прав?