Девичьи сны - Евгений Войскунский

– Я не смогу жить без Олежки, – сказала я.

– Да не уедут они! Мы имеем право не отпустить.

– Нет, Сережа. Придется отпустить. В Баку происходит такое, что… нельзя их удерживать…

– Ну посмотрим, – проворчал он. – Видно будет.

Подойдя к окну, он смотрел на Сальянские казармы, перед которыми громоздилась баррикада, составленная из большегрузных машин, и толпились люди – ни днем, ни ночью не убывали тут пикеты.

Я поговорила по телефону с Ниной. Они с Павликом сидели дома, на службу не ходили, какая там служба, когда в городе погром… Ну погром вроде бы кончился – некого громить, армяне покидают Баку… Сколько, сколько? Я даже не знала, что их так много – около двухсот тысяч… Павлик говорит, что и русских примерно столько же… Никогда я раньше не задумывалась о национальном составе населения Баку. Бакинцы – они и были бакинцами, это – как бы сказать – особая общность. Если угодно, надэтническая. До меня как бы донесся из закаспийского далека громыхающий голос Галустяна: «Мы разве национальность смотрел?»

Нина сказала, что, если транспорт пойдет, Павлик приедет, чтобы взять немного муки – хоть оладьи печь. Но пока транспорт не ходит. И вообще, все непонятно. Говорят, митинг перед ЦК не утихает, всю ночь там стояли люди и теперь полно, и опять пытались прорваться в здание, но не вышло. Охрана там крепкая.

ЦК осажден! Вы слышали, чтобы такое могло быть?

Впрочем, меня это не касалось. Я спросила, как Олежка себя чувствует?

– Да так, ничего, – сказала Нина. – Хнычет. На улицу хочет. На бульвар. Вы написали бумагу для нас?

– Нет еще. Все равно нотариат, наверно, закрыт.

– Напишите, чтоб было готово. Мы намерены умотать как можно быстрее.

Она так и сказала – «умотать». Не «уехать», не «покинуть вас, дорогие родители», а – умотать. Что-то было в этом словечке бесстыдное, безнадежное. Я положила трубку.

Утром следующего дня, девятнадцатого, я не смогла встать – такая слабость навалилась. Меня будто накрыло оползнем. Сергей испугался. Несмотря на мои протесты, вызвал «скорую помощь».

Она приехала часа через полтора. Молодой врач-азербайджанец измерил мне давление (оно оказалось очень низким), наскоро выслушал посредством фонендоскопа сердце.

– Сердечная недостаточность, – определил он и выписал рецепт на кордиамин.

Посоветовал пить кофе, есть больше фруктов и зелени – и, сопровождаемый пожилой молчаливой медсестрой, ушел.

– Такой диагноз и я бы мог поставить, – проворчал Сергей. – Кому бы тебя показать?

Оба мы, конечно, подумали о Володе. Нет у нас больше своего врача…

– Кажется, вода пошла, – сказала я. – Слышишь? Налей в ванну и набери во все кастрюли.

И тут зазвонил телефон. Я взяла трубку. Напористый голос с легким акцентом быстро произнес:

– Русские? Уезжайте из Баку! А то армян у нас уже не осталось!

И сразу – гудки отбоя, я и ахнуть не успела.

– Юля! Что случилось? – Сергей подсел ко мне на тахту. – Юля, почему ты так побледнела? Кто звонил?

– Русские, уезжайте из Баку, – повторила я. – А то армян уже не осталось.

Он ошеломленно смотрел на меня, медленно моргая, переваривая услышанное.

– Да ну, Юля… Хулиганская выходка… Пустая угроза. – Он говорил нарочито бодрым тоном, но я за этой нарочитостью различала тревогу. – Не придавай значения, Юля. Слышишь?

Я кивнула. Сергей пошел набирать воду. А когда вернулся, я спросила:

– Сережа, а у тебя в Серпухове совсем никого не осталось? К кому бы ты мог поехать?

– Ты прекрасно знаешь, что никого нет. И почему так странно спрашиваешь: «ты», а не «мы»?

Я промолчала.

– Юля, почему не отвечаешь?

Что мне было ответить? Я чувствовала себя загнанной в тупик. Не могла же сказать Сергею о своем предчувствии – о том, что вряд ли переживу отъезд Нины и Олежки – особенно Олежки… Мне идет шестьдесят пятый год – что ж, это немало, в сущности, жизнь прожита – и, если учесть, что я не убита на войне и не сидела в тюрьме, – прожита неплохо… Были, были веселые молодые годы… Счастье? Ну не знаю. А возможно ли счастье в нашем сумасшедшем веке?.. Живем, как живется, – несемся в мощном потоке жизни, ну а если вознамеришься постичь умом и овладеть «сырым материалом жизни», то не взыщи – вот судьба Ванечки Мачихина… судьба Володи Авакова…

Сергей пошел на кухню чистить картошку. Что-то там опрокинул – я слышала, как он ругался сквозь зубы. Нервничает. Да, дорогой мой капитан Сережа, жизнь оказалась куда сложнее партийных директив. Понимаю, как трудно тебе в это переломное время…

Звонок. Я нерешительно протянула руку к трубке. Боялась услышать опять… Но это был Джалалов, и я позвала Сергея.

Поговорив со своим приятелем, Сергей подсел ко мне.

– Ты не спишь, Юля? Представляешь, убито не меньше шестидесяти армян, разгромлено больше двух тысяч квартир. Пять изнасилований! И опять, как в Сумгаите, бандитизм остается безнаказанным! Ты слышишь?

– Слышу.

Но лучше бы не слышать… не слышать, не видеть… не жить…

Что-то еще он говорил о положении в городе, об остановленных заводах, о захватах армянских квартир. Потом пошел дочищать картошку, порезал палец, стал искать йод в аптечке, опять что-то уронил…

Я заставила себя встать. Мне просто необходимо было написать это. И я, найдя у Сергея на столе чистый лист бумаги, написала отчетливым почерком: «Заявление. Настоящим подтверждаем, что не имеем возражений против отъезда нашей дочери Беспаловой Нины Сергеевны с семьей на постоянное жительство в государство Израиль. Беспалов Сергей Егорович. Беспалова Юлия Генриховна». Вот и все. Подписаться надо будет в присутствии нотариуса – таков порядок.

Сергей вошел в «кабинет» с обмотанным пальцем.

– А, ты здесь. А я ищу…

Я протянула ему заявление. Он прочел, собрал тысячи морщин на лбу.

– Ты уверена, что это правильно?

– Да. Здесь жить больше нельзя.

– Они могли бы переехать в другой город.

– Куда? – спросила я.

– В Россию. В Калугу, Владимир… тот же Серпухов, наконец… Архитекторы, наверное, всюду нужны.

– О чем ты говоришь? Ты не хуже меня знаешь, что их нигде не пропишут. А без прописки не примут на работу.

Он помолчал. Я понимала, как мучительна для него мысль о том, что он собственными руками выпроваживает свою дочь из любимого отечества. Но, конечно, он сознавал и неотвратимость этого отъезда. О, как я понимала Сергея Егоровича Беспалова, храброго солдата войны и верного «солдата партии»…

– Ты представляешь, что с ними там будет? – сказал он с горечью. – Работу не найдут, пособия еле хватит на пропитание, это же капиталистическая страна. Там главное – деньги. А где их взять? Олег вырастет, забудет русский язык, сунут ему в руки автомат – иди убивай арабов…