Stabat Mater - Руслан Козлов

Ночью случилось чудо, точнее уже утром, когда рассвело – я вдруг крепко уснула. Просто в какой-то момент закрыла глаза, зудящие от бессонницы, и провалилась. И сразу увидела Алешу. Он сидел в своем любимом «изумрудном дворце» – на стволе старой ивы, нависшей над прудом, в уютном шатре из ветвей. Он был в белых бриджах и без рубашки – такой худенький, легкий и ловкий. Солнце играло на воде, сверкало бликами снизу, светило через ветви сверху, и Алеша был весь окутан светом и сам казался светящимся. Я шла к нему по дорожке от дома. А он не видел меня, увлеченный чем-то происходящим в пруду. А потом оглянулся и замахал мне рукой – скорее, скорее сюда! Но когда я была уже близко, приложил палец к губам, будто боялся кого-то спугнуть. Опершись о ствол ивы, я наклонилась над водой и увидела маленький белый город – прямо на песчаном дне, под шевелящимися веточками водорослей. Этот город не был игрушкой или макетом – в нем двигалась и суетилась маленькая жизнь, по улицам шли фигурки в пестрых одеждах, ехали всадники на крошечных лошадях, люди сидели на плоских крышах – кажется, что-то ели и беседовали. Город совсем не казался призрачным, утонувшим. Солнце ярко освещало его, наполняло жизнью, резными тенями обрамляло улицы и площади… В какой-то момент я испугалась, что кто-то из маленьких жителей посмотрит вверх, увидит нас с Алешей и, должно быть, испугается, поднимет панику, а мне совсем не хотелось, чтобы в этом чудесном городе началась паника. Но никто не обращал на нас внимания, и жизнь на белых улочках шла своим чередом… И я тихонько сказала Алеше:

– Алька, а знаешь, что это за город? Это – Иерусалим.

И он сразу закивал, заулыбался:

– Да, мама, я знаю, это Иерусалим, я сразу понял…

А потом он стал наклоняться к воде, и я испугалась, что он упадет туда, прямо на город. Но Алеша дотянулся до воды, сложил ладонь ковшиком, зачерпнул немного и приблизил к моему лицу. Вода прозрачным озерцом дрожала в складках его ладони. А я подставила под его руку свою, и поднесла этот двойной ковшик к губам, и стала пить, и услышала Алешин голос:

– Мама, не плачь, а то вода станет соленой.

– Ну что ты, что ты, совсем я не плачу! – И повернула к нему лицо, чтобы он увидел, что я и правда не плачу, а улыбаюсь от счастья. А потом я хотела губами собрать остатки воды и поцеловать его ладошку, но не успела – разбудил телефон.

Он тренькал долго, настойчиво – вот ведь неймется им и в воскресенье!.. Пришлось ответить. Оказалось, звонят из большой приемной – шеф вызывает меня к девяти тридцати. Но сон не отпускал – утешал, согревал, обещал что-то хорошее… Этот сон – лучшее, что было со мной за последние полгода.

Сижу в кабинете у шефа за приставным «тет-а-тетным» столом. Шеф – напротив, непривычно близко, обычно он – где-то та-ам, за необъятными просторами своего рабочего стола.

– Маша, ты где витаешь?..

– Сон не досмотрела – жалко…

– Что? Какой еще сон?

– Про сына… Вы назначили на девять тридцать. А сейчас одиннадцать.

– Ну извини, – шеф набычивается. – Б. Б. позвонил, дал поручение, пришлось срочно собирать народ, готовить данные… Видишь, я перед тобой отчитываюсь. А ты передо мной не хочешь отчитаться? Что с тобой происходит? Да-да, я все понимаю – сын. Но разве у тебя одной такое? У меня, между прочим, отец тоже при смерти – четвертая стадия…

– Тоже при смерти, – тихо повторяю я.

– Что «тоже»? При чем здесь «тоже»? – начинает юлить шеф, сообразив, что ляпнул бестактность, но сразу меняет тон: – Ладно, Маша, мы взрослые люди, понимаем, чем все может кончиться…

Господи, как же надоели эти его «Маша» и «ты»! Какая я ему «Маша»! И этот «народ», которым он обзывает подчиненных…

– Только вот неизвестно, – продолжает шеф, – чем все это кончится в широком смысле, то есть – для всех. И что от нас потребует ситуация… Слушай, честно говоря, смотрел на тебя и восхищался – как ты держалась! Как пахала по шестнадцать часов в сутки! Ну а сейчас – что с тобой?

– Здоровье подводит, – говорю я, глядя на реку за окном, на ползущие по мосту машинки.

– Знаю, – кивает шеф. – Были у тебя проблемы… – Он бросает взгляд на стоящий перед ним ноутбук, и я понимаю, что там открыт мой файл. – Были проблемы со здоровьем полгода назад. Но с тех пор-то все нормально?

– Нет, – говорю я, – не нормально.

– Так, – прихлопывает он ладонью по столу. – Отпуск. Две… Нет, три недели. Обследуешься. С сыном побудешь. Он где сейчас?

– В хосписе.

– Как? Почему не у нас – не в Баковке?

– Там не умеют справляться с СГД так, как в этом хосписе… Насколько вообще возможно справляться с СГД.

– Но теперь, – он отводит глаза, – теперь… Ты же понимаешь, все равно придется переводить.

– Я с этим разберусь, – говорю я.

Повисает долгая пауза. Замечаю, как тихо в этом кабинете, гораздо тише, чем у меня, – снаружи не просачивается ни звука. Наверное, стекла здесь другие, особые.