Апрельская ведьма - Майгулль Аксельссон

— Господи! — закричал он, входя в нее.

Потом они шли вместе через школьный двор, он — впереди, большими шагами, она следом, вприпрыжку, спотыкаясь. Уже в машине, поворачивая стартер, он закурил сигарету — от пламени зажигалки по его лицу пошли плясать тени.

— Почему же ты не сказала, что ты девочка?

Она пожала плечами и потянулась за сигаретой.

— Тебе было больно?

Она мотнула головой. Ей не было больно. Ей было хорошо. Но не так, как ему, как-то иначе: ни одной секунды у нее не возникало желания кричать или болтать без умолку. Ей и теперь хотелось побыть в этой своей тишине. Покуда длится молчание, она все еще в его объятиях, замкнута, заключена в них. То, что произошло, произошло там, где слов уже нет, и лишь покуда молчишь, можно все еще ощущать его кожу своей кожей, лишь покуда твои губы не разомкнутся, ты сумеешь сохранить во рту вкус его рта.

— Ну ответь же! Я сделал тебе плохо?

Она положила свою руку на его — вдруг отчаянно захотелось, чтобы оба они умели разговаривать знаками, как глухонемые. Хотя при этом она понятия не имела, что бы ему тогда сказала.

* * *

Засранец!

Со слезами на глазах Маргарета засовывает студенческую фуражку в бумажный пакет и запихивает его обратно. При мысли об Андре ее до сих пор трясет от бешенства. Будь он теперь тут, она обязательно дала бы ему по морде! А впрочем, кому теперь давать по морде? Трупу? Или трясущемуся старикашке в каком-нибудь доме престарелых. Но можно, по крайней мере, пожелать ему подагры. Или еще какой-нибудь старческой хвори, так чтобы ему было больно по-настоящему.

Он использовал ее. Конечно же она сама с готовностью бросалась к нему в объятия, конечно же иногда она прокрадывалась в преподавательскую раздевалку и засовывала записки в карман его пальто, конечно, она день за днем околачивалась на школьном дворе, дожидаясь его. Но все-таки ей шел только семнадцатый год, когда все это началось, а ему сколько? Сорок. Если не все сорок пять. Отец троих детей и преподаватель в ее школе. Он знал, что у нее нет родителей, что она — приемыш, что она грызет ногти, что у нее иногда болит живот. Ему следовало бы понять, что единственное, что ей нужно, — это быть замеченной. А что сделал он? Вырастил из нее Лолиту по ускоренной программе.

Впрочем, это она поняла, когда ей самой перевалило за сорок. Больше двадцати лет она ходила с постыдным чувством, что ее сексуальность — не такая, как у других женщин, а тайная, секретная, блуждающая на задворках чужих супружеств, кормящаяся изменой, ложью и притворством. Что толку было строить рожи перед зеркалом и отшучиваться от собственного отражения, что, мол, дрянные девчонки — это не самое худшее? В глубине души она все равно считала себя ничтожеством. И это Андре сделал ее такой, это он внушил ей, что она обязана раздвигать ноги за каждое ласковое слово. Нежность оплачивается сексом. Интерес оплачивается сексом. Самое право существовать для таких, как Маргарета, оплачивается сексом.

Если бы Андре оставил ее в покое, она, может, встретила бы какого-нибудь ровесника, коротышку-очкарика с прыщавым подбородком и потными руками. Тогда все могло сложиться иначе. Может, они полюбили бы друг друга вместо того, чтобы заниматься друг с другом любовью. Они бы ссорились и мирились, засыпали в объятиях друг друга и могли бы довериться друг дружке.

Она с грохотом захлопывает дверцу шкафа. Как там у Муа Мартинссон? «Доверяешься мужчине? Значит, мало били тебя». Теперь надо спрятать ключ и пойти принять душ. И забыть, что на самом деле она попросту любила его, что с тех пор не любила ни одного мужчину, не вспоминая при этом об Андре.

Об этом засранце.

Телефон все звонит, пока она, остановившись на ступеньке лестницы, раздумывает, к какому аппарату подойти — наверху или внизу. Наконец, она принимает решение, но уже поздно, из нижнего холла с автоответчика слышится Кристинин официальный голос. Маргарета продолжает свой путь вниз по лестнице, может, это сама Кристина и звонит, тогда надо отключить автоответчик и взять трубку.

И в самом деле это ее сестра, понятно уже с первого слога. Только другая. Совсем другая.

— Ах ты, блин, пафосная задавака, — невнятно бубнит Биргитта. — Это какой же нужно быть паскудой, чтобы не дать человеку денег на раз проехать в автобусе? И как вообще додуматься — такое письмо написать? Что? Докатилась? Крыша поехала? Ну погоди у меня, я уж...

Маргарета машинально берет трубку — каждой клеточкой тела понимая, что потом пожалеет, и все-таки берет.

— Алло, — говорит она. — Биргитта?

Трубка на мгновение замолкает.

— Маргарета? — переспрашивает наконец Биргитта. — Это Маргарета?

— Да.

— Господи! Я думала, ты у себя в тундре. Или в Африке.

— В Африке?

— Да. Ты же вроде работала как-то в Африке...

— Да нет же. В Южной Америке. И всего три месяца. Причем давным-давно.

— Насрать. Ты что, в гостях у мокрицы?

А то не знаешь, думает Маргарета. Но вслух не произносит. Ей вдруг делается не по себе. Стыд и срам, стыд и срам, никому тебя не надо!

— Я тут проездом, — говорит она напряженным голосом, хотя хочется ей сказать совсем другое: «Спасибо за письмо и бессонную ночь, дорогая сестричка. Но не забывай, что все мы сидим в одной лодке: ты тоже оказалась никому не нужна. Даже твоему драгоценному мамусику-пусику».

— Ты на машине?

— Да, но...

— Черт, вот шикарно! Кисонька, может, ты приедешь заберешь меня, а то я совсем на мели.

Могу себе представить, думает Маргарета, и слышит собственные слова:

— Погоди. Ты где?

— В Норчёпинге.

— В Норчёпинге? Что ты там делаешь?

— Да ладно, это целая история. Потом поговорим. Тебе долго до Норчёпинга ехать-то? Часик? Лады, тогда через часик буду ждать у полиции...

— Погоди! — кричит Маргарета, но уже слишком поздно. Биргитта успела положить трубку.

Что люди делают? Маргарета, стоя в ванной, обреченно смеется над собственным отражением. Что делает воспитанная женщина, когда ее сестра попадает в беду?

Плюет. Вот что.

Эта мысль вызывает у нее легкое чувство вины. Но Биргитта же взрослый человек, пора бы усвоить, что нельзя вот так дергать людей туда-сюда. И коли ее угораздило попасть в Норчёпинг, пусть сама оттуда и выбирается.

Стало быть, Биргитта за последнее время расширила свой охотничий участок. Они изредка общались — раз в несколько лет, — и получалось, что в течение последнего десятилетия она в основном обреталась в Мутале. Хотя, возможно, это только одно из звеньев в цепочке вранья. Биргитта ведь не знает, что Маргарете известно о ее вылазках. Например, в Вадстену, где она подбросила Кристине на стол пакет с дерьмом и свистнула подшивку рецептов. Или что ее упекли на несколько месяцев в Хинсеберг.[18]Однако, попав в тюрьму или наркодиспансер, она никогда не станет звонить Маргарете и сообщать эту радостную новость. Значит, теперь у нее определенно нет ни выпивки, ни наркоты. Совершенно определенно.