Последний самурай - Хелен Девитт

Глаза на этом каменном лице горели, блистали, как лезвие меча. Я погиб.

Его губы сжались. Я погиб.

Наконец он заговорил.

А это еще как вышло? сварливо осведомился он. Она сказала, что обо всем позаботилась.

Она забыла, что накануне приняла таблетку на день позже, честно сказал я. Я ушам своим не верил.

Женщины! презрительно сказал он. Ты, надо полагать, старше, чем выглядишь, не может быть, чтобы позже 83-го, значит, тебе сейчас…

13 и 10 месяцев, сказал я. Я выгляжу младше.

Ну так расскажи мне о себе, сердечно сказал он. В какой ты школе? Чем интересуешься?

Я не хожу в школу, сказал я. Я дома учусь.

Я хотел сообщить, что уже знаю греческий, французский, иврит, арабский, японский, испанский, русский и немного латынь (в произвольном порядке) плюс еще 17 или 18 поверхностно, но тут он взорвался.

Господи БОЖЕ! в ужасе воскликнул он. О чем думала эта дура? Ты хоть ЧТО-НИБУДЬ знаешь? 6×7?

В каком смысле? осторожно спросил я. Философией чисел я еще особо не занимался.

О — господи — боже.

Он заходил туда-сюда по комнате, ступая тяжело, чуть прихрамывая, — я вспомнил, что он пешком прошел тысячи миль. Он сказал: Тебе, мой юный друг, срочно надо в школу. Он сказал: И даже не думай. Я за твое образование заплатить не смогу. Он сказал: Я слыхал, государственные школы бывают неплохи. Он сказал: Господи, я к 6 годам знал всю таблицу умножения до 12.

Я к 4-м знал всю таблицу умножения до 20, но в омерзении своем этими данными с ним не поделился. Я сказал: А, в смысле, произведение 6 и 7?

А ты что подумал? спросил он.

Я не понял, потому и спросил, сказал я.

Эту дурь из тебя в школе быстро повыбьют, сказал он.

Я сказал, что, насколько я знаю, в школах не поощряют логическое мышление. Надо же, потерянное безмолвное племя отыскал такой дурак; неудивительно, что они не хотели с ним разговаривать.

Он все щурился, стрелял в меня пылающими глазами и топал туда-сюда. Какая столица в Перу? внезапно спросил он.

Ой, в Перу есть столица? спросил я.

О — господи — боже.

Мадрид? сказал я. Барселона? Киев?

Куда катится эта страна?

Буэнос-Айрес! сказал я. Сантьяго. Картахена — нет это же в Бразилии погодите не подсказывайте я сейчас вспомню это же не может быть что Акапулько нет я этого не говорил прямо на языке вертится не подсказывайте я почти вспомнил древний священный город цинков Касабланка.

Он сказал: Лима.

Я сказал: Вот и я подумал, непохоже, чтобы Касабланка, спросите меня еще.

Он сказал, пусть я ему дам материн телефон, он с ней переговорит.

Я сказал, что лучше не надо.

Он сказал: Тебя никто не спрашивает.

Надо с этим кончать, решил я. Я пришел не за деньгами, но надо же было что-то сказать, и я сказал: Слушайте, я не обсуждать свое образование пришел. Я знаю, что произведение 7 и 6 — 42, а 13 × 17 — 221, а 18 × 19 — 342, и я знаю бином Ньютона и что

— это уравнение Бернулли для стационарного потока идеальной несжимаемой жидкости. Я хочу научиться работать в команде, когда остальные члены команды уже не дети. Мать не знает, что я здесь, она не хотела вас беспокоить. Но она свихивается на своей работе. Я хочу купить мула и перевалить через Анды. Думал, вы поможете.

Еще чего не хватало — вдвоем с этим психом переться на Урал. И делиться с ним мечтой поступить в Оксфорд в 11 лет тоже как-то не с руки. Но надо же было что-то сказать.

В Анды на муле? По тебе не скажешь. Ты правда этого хочешь, ты уверен?

Да, я правда хочу, сказал я.

Ну, сказал он, лучший мой совет — не рассчитывай ни на кого, кроме себя, чего бы ты ни добивался в жизни. Всего, что есть у меня, я добился сам. Если тебе все подносят на блюдечке, ты никогда не повзрослеешь.

Когда я повзрослею, уже может быть поздно, сказал я.

У тебя вся жизнь впереди, сказал он, перестал расхаживать и остановился передо мной. Одной рукой стиснул спинку дивана; я заметил, что на руке не хватает пальца. Вероятно, он что-нибудь посоветовал представителю Потерянного Безмолвного Племени.

Это меня и беспокоит, сказал я.

Ничем помочь не могу, сказал он. Мне никто ничем не помогал, и мне это ни разу не повредило. Я стал тем, кем стал.

Хорошо, что мы не дрались настоящими мечами. А то ним он мог бы меня и убить. Я сказал, что учту.

Он сказал: У меня уже есть сын. Постарше тебя, если еще жив. Ненамного старше, но уже мужчина — они быстро растут.

Он сказал: В 12 мальчик проходит церемонию инициации. Его раздевают до пояса и секут — несильно, пять-шесть ударов, только чтобы кровь пошла. И потом связывают. Там водится сволочная кусачая муха, которая чует кровь, — налетают, конечно. Если мальчик кричит, снова получает хлыстом. Все заканчивается, если он молчит сутки. Их растягивают, вся спина в прожорливых мухах — иногда последние часов 12 они без сознания, иногда отец лупит мальчика по лицу, чтоб легко не отделался. Там трудно быть мужчиной.

Я сказал: Ага, у них, говорят, даже падежных окончаний нет.

Он спросил: Это кто тебе сказал?

В книжке прочитал, сказал я.

Этого нет в книжке, сказал он.

Слышал где-то, сказал я.

Небось она рассказала. Вряд ли она говорила, как я выяснил.

Он мне ухмыльнулся; усы, а под ними желто-бурые зубы.

Она говорила, вы за юртой прятались, сказал я.

Пытался, сказал он. Не помогло. Потом ко мне пришла мать мальчика. Она опять продала его каким-то торговцам — в племени не любят нечистой крови. Но ей все равно было интересно — она и в первый раз из любопытства залетела. Прямо тянуло ее. Я ее уломал научить меня паре-тройке слов, одно, другое, третье — и привет. Женщины, когда узнали, плевались в нее, за волосы таскали. В общем, мы лежали в траве, я повторял, что она говорила, а она меня била по щекам или смеялась, что я за ней повторяю. А потом я подслушал, как разговаривают двое мужчин, и сообразил. Хохотал до слез. Потом она забеременела. Велела мне уйти. Небось продала ублюдка китайцам. Если так, инициация ему не грозит, сказал он, и ухмыльнулся, и прибавил, Если такое случается со всеми, почему должен быть избавлен мой сын?

Я сказал: А какая вам тогда разница, знаю ли я таблицу умножения и хожу ли в школу?

Он сказал: Я ничего не мог поделать. Не мог взять ее с собой, а если б остался, они бы меня убили. Но тут все иначе. У тебя на редкость безответственная мать.