Зримая тьма - Уильям Голдинг

— Боже, помоги нам всем!

— Да. Всем.

Снова молчание. Наконец, Эдвин заговорил не без робости:

— Очень они сильно припозднились.

— Педигри без него не придет.

— А он не придет без Педигри.

— Как же быть? Позвонить в школу?

— Вряд ли мы его разыщем. У меня такое чувство, что он появится с минуты на минуту.

— Нехорошо с их стороны. Могли бы нам сказать, если…

— Мы же дали слово.

— Подождем, скажем, час. Потом уйдем.

Эдвин наклонился, снял туфли, залез на диван и сел, скрестив ноги. Локти он прижал к бокам, потом развел предплечья с обращенными вверх ладонями, закрыл глаза и глубоко задышал.

Сим сидел, погруженный в собственные мысли. Все дело в этом месте, только в нем и ни в чем другом, в месте, которое он так часто воображал и затем обрел, с его тишиной, но также и с его пылью, грязью и вонью; а сейчас добавился и образ борделя, розовый свет и женственная бахрома — и под конец, словно появившись из книги, спрятанной в его столе, — извращенческий стул.

Все это мне знакомо, — думал он, — вплоть до самого горького конца.

Однако умирание старых фантазий все-таки несло в себе известное грустное удовлетворение и даже дрожь непристойной страсти. Малышки Стэнхоуп обречены были вырасти и лишиться изысканного сияния своего детства. Они не могли не попасть в жернова, как и все люди; и без сомнения, в данный момент это вылилось в приятное времяпрепровождение или в то, о чем не говорят вслух, или в секс, мазохистские извращения. Только в детстве мы живем на небесах.

Эдвин внезапно всхрапнул. Бросив на него взгляд, Сим увидел, что он резко вскинул голову. Эдвин усыпил себя своими медитациями, а потом проснулся от собственного храпа. Это была последняя капля. Храп Эдвина вызвал у Сима пронзительное чувство безысходности. Он пытался представить себе какую-нибудь глубокую, значительную духовную драму, какой-нибудь замысел, план, который бы объединил их обоих ради достижения единственной цели — спасти Педигри из ада, в котором тот жил; а потом ему пришлось согласиться с самим собой, что вся эта затея касается либо Сима, стареющего книготорговца, либо никого.

В конце концов, все будет в порядке, как всегда. Ничего не случится. Обычная жизнь среди целой груды верований — первого, второго, третьего и так далее сортов, вплоть до глухой стены повседневного безразличия и невежества.

Девять часов.

— Он уже не придет, Эдвин. Пошли.

У Мэтью Септимуса Виндрова была самая уважительная на свете причина не прийти. Он медленно и методично заклеил шину. Потом, с необычной для него экономией времени и сил понес велосипед на плече к гаражу, чтобы за несколько секунд накачать шину механическим насосом. Но он не мог найти мистера Френча, чтобы попросить разрешения. Его удивило, что двери гаража открыты; он зашел внутрь, недоумевая, почему мистер Френч не включил свет. Когда он поравнялся с дверями каптерки, пристроенной к задней стене гаража, из-за машины выскользнул человек и ударил его по затылку гаечным ключом. Мэтти даже не почувствовал, как упал. Человек оттащил его, словно мешок, в каптерку и затолкал под стол. Затем вернулся к своей работе: он устанавливал тяжелый ящик у стены гаража, с другой стороны которой находилось книгохранилище. Вскоре после этого раздался взрыв. Бомба разнесла стену, обрушила резервуар с водой, расположенный над книгохранилищем, и разворотила крышку цистерны с бензином. В горящую цистерну хлынула вода, и, вместо того чтобы затушить пламя, стала выталкивать бензин наверх. Горящий бензин растекся ослепительной волной как раз тогда, когда сработала пожарная сигнализация.

К школе бежали какие-то неизвестные люди. Замысел Софи полностью удался. Противопожарные учения не предусматривали взрывов бомб. Всюду царил хаос. Кругом раздавались непонятные звуки, похожие на выстрелы. В общей суматохе чужому мужчине в солдатской одежде удалось вынести из школы ношу. Она была завернута в одеяло, из которого торчала лягающаяся детская нога. Человек спотыкался на гравии, но изо всех сил спешил во тьму деревьев. Волна пламени заставила его сделать крюк, и в это мгновение в огне произошло что-то странное; он словно принял очертания пылающей фигуры, которая выскочила из дверей гаража и завертелась, двигаясь все вперед и вперед, словно целенаправленно стремилась к человеку с его ношей. Она не издавала никаких звуков, кроме шума пламени. Она подкатилась к человеку так близко и была настолько чудовищной, что тот выронил сверток, из которого выскочил и помчался прочь мальчик — с воплем помчался туда, где собирали всех остальных. Человек в солдатской одежде дико пнул пылающее чудовище и побежал под прикрытие деревьев, крича на бегу. Огненное страшилище дергалось и вертелось. Некоторое время спустя оно упало; еще чуть позже перестало двигаться.

Выйдя из конюшни, Софи быстро зашагала вдоль канала к Старому мосту и затем по Хай-стрит. Она подбежала к телефонной трубке, набрала номер, однако в трубке раздавались только гудки. Она выскочила из будки, бросилась обратно к Старому мосту и к тропинке, но в слуховых окошках конюшни по-прежнему горел розовый свет. Софи топнула ногой, как ребенок. Какое-то время она металась в растерянности, сделала было несколько шагов к зеленой двери, потом кинулась прочь, шагнула к воде и снова вернулась. Опять помчалась к Старому мосту, там резко повернула и остановилась, подняв сжатые кулаки к плечам. Все это время ее лицо в свете фонарей на мосту казалось белым и страшным. Наконец она побежала вдоль канала, прочь от города и света. Она оставила позади конюшню, миновала изломанную линию крыш бывших владений Фрэнкли, потом длинную стену богадельни. Она шла все дальше и дальше, легко ступая, но тяжело дыша, и один раз поскользнулась на грязной тропинке.

В ее голове звучал голос.

Если включен свет, им придется туго. Надеюсь, он не включен. У маленьких мальчиков свет выключают. У малышей. В ее мозгу вспыхнуло изображение послезавтрашнего плаката: «Миллиард за мальчика». Но нет, нет. Невозможно, чтобы я, чтобы мы, сейчас, может быть, в это самое мгновение…

Будь взрослой. Нет, не так. Будь более чем взрослой.

Внезапный шум в кустах заставил ее замереть. Там что-то металось и билось, потом пискнуло, и она сообразила, что это кролик попался в ловушку возле канавы, прорытой между каналом и рощей. Зверек бился, не зная, что его схватило, и не желая знать, просто убивал себя в попытках освободиться или, может быть, в попытках умереть. Ночь осквернялась этой гротескной и грубой карикатурой на неотвратимое движение времени от одного момента к следующему, где ждет ловушка. Софи поспешила мимо, поспешила дальше, и разлившийся по коже холодок по меньшей мере минуту успешно умерял жар от ее стремительной ходьбы.

Я вся пылаю.

Вот здесь играли дети. Резиновая лодка до сих пор привязана. Значит, они вернутся — может быть, завтра. Нужно не забыть об этом: ой, какая девочка, и так далее. И женщина. Семейная жизнь. Где папа? В кабинете. Где мама? Отправилась к Господу или в Новую Зеландию. Но это же почти одно и то же, верно, детка? Вот шлюз, вот мост, а вот старая баржа. Вон там — холмы, а внизу блестит вода.