О красоте - Зэди Смит

А вот при взгляде на вторую фотокопию Кэти чуть не плачет. Это «Сидящая обнаженная натурщица», гравюра 1631 года. Нагая бесформенная женщина с маленькими пухлыми грудями и огромным рыхлым животом сидит на камне и смотрит Кэти в глаза. Кэти читала авторитетные комментарии об этой гравюре. Все считают ее технически совершенной, но отталкивающей. Многие известные люди не приняли ее. Обычная голая женщина, видимо, более тошнотворна, чем ослепляемый Самсон или обмочившийся Ганимед. Неужели она и впрямь столь гротескна? Поначалу гравюра неприятно поражает Кэти, как собственное беспощадное, сделанное в резком свете фото. Но потом она начинает замечать внешние, человечные детали, то, на что художник не указывает, а намекает. Ее трогает складчатый рисунок икр, будто перетянутых незримыми чулками; сильные, привычные к работе руки; расплывшийся живот, выносивший не одного ребенка; все еше свежее лицо, соблазнявшее мужчин в прошлом и до сих пор соблазняющее их. Высокая и долговязая Кэти даже видит в теле натурщицы свое собственное, словно Рембрандт говорит ей и всем женщинам: «Вы персть земли, как и моя обнаженная, а значит, однажды и вы подойдете к этому рубежу — тогда даруй вам Бог, как ей, не стыд, но радость». Вот она, женщина, без прикрас, после родов, трудов, череды лет и событий, с отметинами бытия. Так думает Кэти. И это перекрестной штриховкой (Кэти рисовала комиксы и имеет представление о перекрестной штриховке), весь этот рассказ о смертности — простыми чернилами!

Кэти взволнованно входит в класс, взволнованно садится. Перед ней лежат ее записи, сегодня она обязательно, во что бы то ни стало, будет одной из трех-четырех студентов, рискнувших открыть рот на занятии доктора Белси. Их класс, четырнадцать человек, сидит лицом к лицу, парты стоят так, чтобы все друг друга видели. Имена студентов написаны на листках бумаги, сложенных домиком и расставленных по краям парт. Не класс, а совет директоров. Говорит доктор Белси:.

— Итак, мы с вами пытаемся исследовать мифему художника как автономной личности, наделенной даром проникновения в суть природы человека. Что в этих образах, в этом визуальном нарративе косвенно отсылает к квазимистическому представлению о гении?

Невыносимо долгая пауза. Кэти покусывает палец у ногтя.

— Другими словами, правда ли, что перед нами художественный протест, отклонение от общепринятого? Нам говорят, что это отказ от классического образа обнаженной. Хорошо. Но. Разве это не утверждение идеалов простонародья? Тех идеалов, что и прежде были вписаны в картину мира низших классов с их специфическими тендерными стереотипами?

Снова пауза. Доктор Белси встает и размашисто пишет слово СВЕТ на доске у себя за спиной.

— Оба изображения говорят об озарении. Почему? То есть может ли свет быть для нас нейтральным понятием? Каков логос этого света, духовного света, в чем смысл предполагаемого здесь озарения? Под чем мы подписываемся, когда превозносим «красоту» этого «света»? — спрашивает доктор Белси, закавычивая слова пальцами. — О чем в действительности эти картины?

Кэти понимает, что долгожданный миг настал, и начинает медленно обдумывать возможность открывания рта и формирования звука. Ее язык уже касается зубов, но вместо нее говорит эта фантастическая черная красавица, Виктория, которая, как всегда, монополизирует внимание доктора Белси, хотя Кэти почти уверена, что ничего экстраординарного она не скажет.

— Это картина с собственным внутренним пространством, — очень медленно произносит Виктория, то опуская, то вскидывая взгляд в своей дурацкой кокетливой манере. — Ее тема — сама живопись. Это картина о картине. То есть таков ее посыл.

Доктор Белси заинтересованно барабанит по столу, словно говоря «вот мы и приблизились к истине».

— Хорошо, — кивает он. — Развейте вашу мысль.

Виктория не успевает продолжить, в ее речь вклинивается реплика.

— Ммм… Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду под словом «живопись». Не думаю, что слово «живопись» естественным образом вмещает в себя историю живописи или ее логос.

Профессора, кажется, тоже занимает этот вопрос. Реплика принадлежит парню в футболке, на одной стороне которой написано ЖИЗНЬ, а на другой ВРЕМЯ. Кэти боится его больше всех в колледже, ни одна женщина, даже чернокожая красавица, не смогла бы пробудить в ней такой страх, потому что этот парень без всякого сомнения третий удивительный человек в жизни Кэти. Его зовут Майк.

— Но вы ведь уже приняли это понятие, — встревает дочь профессора, которую Кэти, не слишком склонная к ненависти, ненавидит. — Вы уже определили рисунок как «низшую живопись». Следовательно, вы сами себе противоречите.

И класс ускользает от Кэти, просачивается сквозь пальцы, как вода и песок, а она стоит на берегу океана, бестолково, дремотно позволяя отливу убегать и уносить от нее целый мир с головокружительной стремительностью…

В три пятнадцать Труди Штайнер робко подняла руку и сказала, что их задержали на четверть часа. Сложив бумаги аккуратной стопкой, Говард извинился за задержку, но и только. Он чувствовал, что провел свой самый блестящий на сегодняшний день урок. Класс наконец - то начал сплачиваться, матереть. Особенно его радовал Майк. Такие люди должны быть в классе. Кроме того, он слегка напоминал Говарду Говарда того же возраста. Тех золотых промелькнувших лет, когда он верил, что Хайдеггер спасет его душу.

Все начали собираться. Зора показала отцу большой палец и убежала: она и так всегда опаздывала к Клер из - за накладки в расписании. Ассистенты Кристиан и Вероника, совершенно ненужные в столь маленьком классе, раздавали рабочий план на следующую неделю. Подойдя к Говарду, Кристиан с проворной подобострастностью нагнулся к нему и пригладил свой косой пробор.

— Отличное занятие.

— Да, прошло неплохо, — сказал Говард, беря у Кристиана листок с планом.

— Кажется, план дал толчок к диалогу, — осторожно начал Кристиан, ожидая подтверждения. — Но детонатором, конечно, стали вы, — то, как вы развернули, осмыслили тему.

В ответ Говард и улыбнулся, и нахмурился. Все-таки Кристиан странно говорил по-английски, даром что был чистокровным американцем. Он словно переводил собственную речь.

— План действительно подстегнул класс, — согласился Говард, и его накрыла волна благодарного протеста со стороны Кристиана. Именно он составлял эти планы. Говарду полагалось их изучать, но на деле он лишь пробегал их глазами перед началом занятий. Кристиан прекрасно это знал.

— Вас уведомили о том, что собрание факультета переносится? — спросил он.

Говард кивнул.

— На десятое января — это будет первое собрание после Рождества. Я вам там нужен?

Говард ответил, что присутствие Кристиана необязательно.

— Просто я собрал материал касательно ограничений на политические выступления в колледже. Не то чтобы он очень ценен, уверен, вы и сами справитесь, но… возможно, он будет полезен, хотя, чтобы судить об этом наверняка, нужно знать содержание предполагаемых лекций профессора Кипса, — сказал Кристиан, вытаскивая пачку листов из портфеля. Он говорил, а Говард следил за Викторией. Но речь Кристиана затянулась, и к разочарованию Говарда, Ви скакнула в дверь на своих длинных ногах, со всех сторон окруженная друзьями мужского пола. Каждую ее ногу любовно очерчивал, облегал и выделял деним. Ладно смыкались лодыжки в коричневых ботильонах. На прощание он увидел, как за углом скрывается ее бесподобная, круглая и упругая задница. За двадцать лет преподавания Говард такой девушки не встречал. Не исключено, впрочем, что таких девушек было много, просто до сих пор он не обращал на них внимания. Как бы там ни было, он смирился. Два занятия назад он оставил попытки не смотреть на Викторию Кипе. Зачем противиться тому, чему противиться невозможно?