Патрик Мелроуз. Книга 1 (сборник) - Эдвард Сент-Обин

Он устроился за столом, достал героин и таблетки из карманов, кокс из конверта в чемодане. Из семи граммов кокаина осталось примерно полтора, примерно пятая часть от грамма героина, один кваалюд и один «Черный красавчик». Если не уснуть, а начать колоться кокаином, то хватит всего на два-три часа. Сейчас одиннадцать, и даже при образцовом самоограничении его ждет мучительный отходняк в самый тяжелый час ночи. Героина хватает, хоть и впритык. Послеобеденная доза еще действовала. Если вколоть одну в три часа ночи и одну перед посадкой в самолет, он дотянет до приезда к Джонни Холлу. Слава богу, что есть «конкорд». С другой стороны, больше кокаина — значит больше героина, чтобы обезопаситься от сердечного приступа и безумия, так что лучше не добывать еще, иначе к таможне он будет в отключке.

Разумнее всего было разделить кокс на две порции, вколоть первую сейчас, пойти в ночной клуб или в бар и только тогда вколоть вторую. Надо просидеть в баре часов до трех и принять амфетамины перед самым возвращением в гостиницу, чтобы прилив сил от спида сгладил отходняк после второй дозы кокса. «Черный красавчик» действует часов пятнадцать или, может быть, двенадцать на второй день приема, то есть действие пройдет примерно в три часа дня по Нью-Йорку — восемь часов вечера по Лондону, как раз когда он доберется до Джонни и сможет подлечиться. Блестяще! Ему надо управлять международной корпорацией или армией на войне, чтобы найти выход для гениальных способностей к планированию. С кваалюдом — полная свобода действий. Можно развеять им скуку перелета или дать его девчонке в клубе «Мадд»^{102}, чтобы затащить ее в койку. Инцидент с Марианной оставил его разбитым, словно плохой мартини. Хотелось разом отомстить всему женскому полу и утолить желания, которые разожгла Марианна.

Итак, сейчас надо вмазаться коксом. Да, да, да. Патрик вытер потные ладони о брюки и начал готовить раствор. В животе потеплело при мысли о предстоящей дозе, и на него накатило все вожделение, какое мужчина испытывает к изменившей ему женщине, еще более желанной из-за своей измены, вся нервотрепка ожидания с вянущими в руке цветами. Это была любовь, иначе не назовешь.

Как неумелый тореадор, который никак не может нанести финальный удар под нужным углом, Патрик колол и колол себя в руку, а кровь в шприце все не появлялась. Он глубоко вздохнул, чтобы успокоиться, снова ввел иглу и начал поворачивать ее по часовой стрелке, ища угол, при котором она проткнет стенку сосуда и не выйдет с другой стороны. Описывая эту дугу, он большим пальцем чуть тянул поршень вверх. Наконец в шприце заклубилась тоненькая струйка крови. Патрик, стараясь не шевельнуть шприц, вдавил поршень. Тугой механизм немедленно вытолкнул поршень обратно. Патрик почувствовал острую боль. Он потерял вену! Потерял вену, бля! Иголка сейчас в мышце. Через двадцать секунд кровь свернется, и тогда он вколет себе в вену сгусток, останавливающий сердце тромб. А если не вколет, то доза пропадет. Нагревание волшебным образом разжижает кровь в героиновом растворе, но кокс оно испортит. Патрик не знал, вдавливать иглу глубже или вытаскивать. Ему хотелось плакать. Была не была! Он чуть потянул шприц на себя и одновременно наклонил чуть сильнее. В шприце заклубилась еще кровь, и Патрик с истерической благодарностью изо всех сил придавил поршень. Безумием было колоться так быстро, но он не мог рисковать тем, что кровь свернется. Когда он попытался вытянуть поршень обратно и убедиться, что вколол весь кокс, ничего не получилось. Значит, игла вновь соскользнула.

Патрик вытер ее о рукав и, превозмогая поток непристойной ясности, попытался промыть шприц, пока кровь не засохла. Руки так дрожали, что игла звенела о стенку стакана. Господи, какой же хороший кокс. Втянув воду в шприц, Патрик положил его на стол — приход был такой мощный, что сейчас промывать не было сил.

Патрик согнул руку, так чтобы кулак оказался под подбородком, и закачался на стуле, силясь унять боль. Однако ему не удавалось прогнать то ощущение надругательства, которое оставлял у него каждый неудачный укол. Вновь и вновь он дырявит стенки своих вен тонкой сталью, мучая тело, чтобы ублажить мозг.

Кокс стаей белых волков несся по его кровеносной системе, сея ужас и разрушение. Даже краткую эйфорию прихода затмевал страх, что он ввел себе сгусток крови. В следующий раз надо колоть в тыльную сторону кисти, где вены видны. Добрая старая боль от прокалывания грубой кожи и тыканья в тонкие пястные кости лучше ужаса промахнуться мимо невидимых вен. Хорошо хоть он в пах не колется. Ковыряясь среди невидимых вен, поневоле задумаешься, стоит ли вообще употреблять наркотики внутривенно.

Именно в такие минуты — после того как промахнулся мимо вены, после передозов, сердечных приступов и обмороков — злоба на свою зависимость не только от наркотиков, но и от инструмента вынуждала Патрика гнуть иглы и выбрасывать шприцы в помойку. Он бы всякий раз их уничтожал, если бы не знал, что бой все равно будет проигран и он станет мучительно добывать новые или унизительно выуживать старые, роясь среди мокрых салфеток, баночек из-под йогурта и картофельной кожуры.

Эта шприцевая болезнь сама по себе была любопытным психологическим феноменом. Сыщется ли лучший способ быть одновременно сношающим и сношаемым, субъектом и объектом, ученым и подопытным, чем эти попытки освободить дух, порабощая тело? Есть ли более выразительная форма раздвоения личности, чем андрогинные объятия укола, когда одна рука вгоняет в другую шприц, вербуя боль на службу удовольствия и принуждая удовольствие служить боли?

Он вводил себе виски, просто чтобы утолить шприцевую болезнь, и смотрел, как чернеют под кожей обожженные вены. Разводил кокаин водой «Перье», потому что водопроводная была слишком далеко для его деспотичных желаний. Мозг как миска рисовых хлопьев — хрусть! треск! — и пугающее бурление в сердечных клапанах. Он просыпался, пробыв в отрубе тридцать часов, в которые шприц, все еще до половины наполненный смэком, висел у него на руке. И вновь с холодной решимостью приступал к чуть не убившему его ритуалу.

После неудачи с Марианной Патрик всерьез гадал, не был бы шприц лучшим посредником, чем разговор. Накатило сентиментальное воспоминание о хриплом Наташином шепоте: «Милый, ты такой замечательный, ты всегда попадаешь в вену», о струйке темной крови на ее бледной руке, лежащей на подлокотнике кресла…

Он вмазал ее на первом свидании. Она устроилась на диване, подняв колени и доверчиво протянув ему руку. Патрик сидел рядом на полу, и, когда он ввел ей дозу, ее колени раздвинулись, свет заиграл на тяжелых складках черных шелковых брюк, и Патрика захлестнула нежность, когда Наташа откинулась назад, закрыла глаза и блаженно выдохнула: «Слишком… хорошо… слишком». Что такое секс по сравнению с этим сострадательным насилием? Лишь оно способно отворить мир, запечатанный скрытыми камерами гордости и стыда.

После этого их отношения скатились от укола к телесной близости, от ошарашенного узнавания к болтовне. И все же, думал Патрик, ошеломленный реальностью окружающих предметов, которые заметил, выйдя из транса, все же надо верить, что есть где-то девушка, готовая обменять свое тело на выпивку и кваалюд. И поиски он начнет с клуба «Мадд». Только вот еще раз быстренько вмажется.