Ты была совсем другой - Майя Кучерская

Белый, мокрый шмяк. В самую нутрь. Осел на стул – еле жив. Утомился, упрел, самая жара – июль. Но простокваша: прохладой погреба провела по щекам. Шурочка, принеси-ка. Ступай осторожно, не оступись, последняя ступенька выщербилась. Из горшка переваливаем в деревянную миску. И вот: холодная, густая, слоями снимает деревянной ложкой. Кто? Чья держит ложку рука? Крепкая, загорелая. Няня? Так под простоквашу и сам не заметил, что давно скольжу, пританцовываю по окскому льду, скрываясь от орловских подлётов^[4].

Никогда прежде этого не читал. Дочел – и живее стало на сердце. Живейный извозчик и простокваша растормошили, расквасили. Пойду прогуляюсь по родным местам. Риммочка, не голоси, на этот раз вернусь свежей утренней розы.

Как никак, а и мы оттуда. Детство и юность мои отцвели в орловском палисадничке, гуливали и мы на Болховской, торговались с купцами на Кромской площади; исследователи, пишите и про меня ваши исследования скорей! От юности моея знал я и поговорку, тоже на страницах изумрудного томика встреченную, особенно дед ее любил: «Орел да Кромы первые воры». Щурился молодо. Бабушка добавляла: «Елец – всем ворам отец. Ливны своим ворам дивны…» Улыбнется, присядет за стол и вдруг потемнеет за окном, громыхнет и вспыхнет, обрушится ливень, мать честная! Бабушка вскрикивает, широко закрестится, захлопываются окна, но гроза промчится мгновенно, дождь отойдет, засияет солнце. Над полем поднимется легкий парок, в воздухе запахнет орешиной.

Рванут выкупанные дождем кони, и бодро покатит наша кибитка, плеща колесами по лужам колеистого проселка: бабушка возьмет с собой меня в ежегодное паломничество на Успенский пост. Под малиновый вечерний благовест покинем мы город.

Звенит оркестрик в кафешантане, наяривает старые русские романсы, льется рекой пшеничная, рядом всхлипывают под знакомый полузабытый мотив, подпевают по-русски.

Шутишь, довольно слез, долой метания, вели закладывать, немедля в путь!

Куда прикажете-с?

В Россию!