Свет в океане - М. Л. Стедман

— Ты любишь книжки, малышка? — спросила Ханна.

Она отчаянно искала любую возможность наладить отношения с дочерью. Она сама в детстве обожала сказки, и одним из редких воспоминаний о матери, сохранившихся в ее памяти, было чтение «Сказки про Кролика Питера» солнечным днем на лужайке их особняка в Бермондси. Ханна помнила светло-голубую шелковую блузку матери и цветочный аромат ее духов. И еще ее улыбку — самое дорогое сокровище на свете.

— А что это за слово? — спрашивала она Ханну. — Ты же знаешь его, правда?

— Морковка! — с гордостью отвечала она.

— Какая же ты у меня умница! — улыбалась мама. — Я тобой горжусь!

На этом воспоминания обрывались, совсем как конец сказки, и Ханна вновь и вновь проигрывала в памяти всю картину заново.

Теперь она пыталась заинтересовать Грейс той же самой книгой.

— Видишь? Здесь рассказывается про кролика. Давай почитаем вместе.

Но девочка смотрела на нее угрюмо и враждебно.

— Я хочу к маме! Ненавижу книжку!

— Ну пожалуйста! Ты же даже не взглянула. Давай прочитаем одну страничку, а если тебе не понравится — больше не будем.

Девочка вырвала книгу у нее из рук и запустила в Ханну: угол оцарапал щеку, едва не попав в глаз. Малышка бросилась из комнаты и натолкнулась на Гвен, которая как раз входила в комнату.

— Эй, маленькая мисс! — сказала Гвен. — Разве можно так себя вести? Пойди и попроси прощения.

— Оставь ее, Гвен. Она не нарочно, просто так получилось. — Подобрав книгу с пола, Ханна убрала ее на полку. — Хочу угостить ее куриным супом на ужин. Куриный суп ведь всем нравится, верно? — спросила она, уже ни в чем не уверенная.

А вечером того же дня ползала по полу, вытирая рвоту после того, как Грейс стошнило этим супом.

— А если подумать, что мы о нем знаем? Все эти рассказы о Сиднее могут оказаться сплошной выдумкой. Мы точно знаем только одно — он не из Партагеза. — Виолетта разговаривала с мужем, когда Изабель уже спала. — Что он за человек? Дождался, когда наша дочь привязалась к ребенку, а потом отнял его. — Она разглядывала фотографию внучки в рамке, которую теперь держала не на камине, а в ящике с нижним бельем.

— И что ты хочешь этим сказать, Ви?

— Господи Боже! Даже если он и не приставлял к ее голове пистолет, он все равно виновен! После третьего выкидыша она явно была не в себе. И разве можно ее винить за это… Если уж действовать по инструкции, то нечего было откладывать! А не идти спустя годы на попятную, когда от этого пострадает так много людей. Мы живем с теми решениями, которые принимаем, Билл. Это и есть мужество. Надо уметь отвечать за свои ошибки.

Билл промолчал, и она, продолжая перекладывать мешочки с сушеной лавандой, продолжила:

— Поставить собственные угрызения совести превыше всего и не думать, чем это обернется для Изабель и Люси или… — она накрыла руку мужа своей, — для нас. В конце концов, он осмысленно причинил всем нам боль. Все равно что специально посыпал солью на раны! Как будто мало у нас в жизни было горя! — В ее глазах заблестели слезы. — Наша маленькая внучка, Билл. Вся наша любовь… — Она медленно закрыла ящик.

— Ну, Ви, милая, не надо. Я знаю, что ты чувствуешь. И все понимаю.

Он обнял жену и прижал к себе. За эти дни седины в ее волосах заметно прибавилось. Они так и стояли обнявшись: Виолетта плакала, а Билл произнес:

— Какой же я был глупец, когда поверил, что все плохое осталось в прошлом!

Неожиданно он всхлипнул и еще крепче обнял жену, будто пытался этим жестом уберечь свою семью от новых потрясений.

Наконец пол был вытерт, Грейс уснула, и Ханна села у ее кроватки и разглядывала дочь. Днем это сделать невозможно: Грейс прятала лицо, если думала, что за ней наблюдают. Она сразу отворачивалась или убегала в другую комнату.

Горела всего одна свеча, но ее света хватало, чтобы разглядеть овал лица малышки, изгиб ее бровей, в ней она видела Фрэнка. Сходство было настолько велико, что у Ханны сжималось сердце, и ей казалось, что стоит заговорить с этой спящей фигуркой, как та отзовется его голосом. Пламя свечи отбрасывало тени, колебавшиеся в такт дыханию дочери, и отражалось блеском на волосах или капельке слюны в уголке розовых губок, казавшихся полупрозрачными.

Ханна поймала себя на мысли, что была бы только рада, если бы Грейс не просыпалась целыми днями, а если надо, и годами, лишь бы во сне из ее памяти стерлись все воспоминания об этих людях и своей прежней жизни. Она чувствовала внутри пустоту, которая образовалась в тот самый момент, когда она увидела страдания на лице возвращенной дочери. Если бы только рядом был Фрэнк! Он бы знал, что делать и как с этим справиться. Жизнь столько раз обходилась с ним жестоко, но все невзгоды он встречал с улыбкой и несокрушимым оптимизмом.

Воспоминания унесли Ханну в прошлое, когда у колыбели дочери, родившейся всего неделю назад, Фрэнк тихонько напевал: «Schlaf, Kindlein, schlaf» — «Спи, моя радость, усни». Перед ее глазами возникла склонившаяся над колыбелью фигура мужа, тихонько шептавшего что-то на немецком. «Я желаю, чтобы ей приснились сладкие сны, — говорил он. — Когда человек думает о хорошем, все обязательно будет хорошо. Я это точно знаю».

Ханна выпрямилась. Этих воспоминаний было достаточно, чтобы придать ей сил на следующий день. Грейс — ее дочь. И рано или поздно, но ее душа обязательно это почувствует и узнает в ней мать. Просто надо набраться терпения, и все образуется. Так уверял отец. И тогда эта маленькая девочка снова станет ее дочерью и наполнит жизнь радостью, как в тот день, когда только родилась.

Ханна тихо задула свечу и пошла к себе в комнату. Укладываясь в постель, она остро ощутила, какой пустой и холодной она казалась.

* * *

Изабель шла по улице. Было три часа ночи, и она выскользнула из дома родителей через заднюю дверь. Высокий эвкалипт ухватил луну двумя длинными ветками, похожими на крючковатые пальцы. Под босыми ногами тихо хрустела сухая трава: здесь, среди палисандровых деревьев и делониксов[23], когда-то давно играли в крикет.

Она никак не могла сосредоточиться, и ее разум тщетно пытался примирить ее с реальностью, в которой она потеряла сначала первого ребенка, потом второго и третьего, а теперь еще и Люси. И Том, тот самый Том, которого она любила столь безоглядно и за которого вышла замуж, тоже оказался лжецом, строчившим за ее спиной письма другой женщине и замышлявшим отнять у нее дочь.

«Я понимаю».

Что он хотел этим сказать?

Она почувствовала, как живот свело резью. Мысли разбегались в разные стороны, и вдруг ей с необыкновенной ясностью припомнились те ощущения, что довелось пережить в девятилетнем возрасте, когда понесла лошадь. Наткнувшись на дороге на тигровую змею, она встала на дыбы и тут же рванулась вперед, прямо в лесную чащу, не обращая внимания на хлещущие ветки и ребенка, отчаянно вцепившегося в гриву. Изабель, прильнув к шее обезумевшего животного, изо всех сил за нее держалась, пока оно не выбилось из сил и не пришло в себя, проскакав не меньше мили.