Форс-мажор. Рассказы - Олег Михалевич

В полумраке двухкомнатный номер выглядел шикарно, но и при свете люстры его заметная обветшалость придавала ему какой-то особый исторический шарм. Окна закрывали тяжелые бордовые портьеры с золотыми кистями. Сняв шубу и пиджак, я присел за небольшой столик у окна с настольной лампой – при ее свете, возможно, Есенин писал свои последние строки… Еще один овальный стол темного дерева, окруженный четверкой стульев с гнутыми резными спинками. Обитый красным бархатом диванчик. В просторной спальне – широкая двуспальная кровать. Я осторожно (не сломать бы!) опустился на нее и качнулся, опробуя пружины. Жаль, что на таком лежбище придется проводить ночь одному. На том самом, на котором когда-то Есенин… Собственно, а спал ли он на ней вообще?

Я попытался вспомнить известные по доступным источникам факты последних дней его жизни. Психиатрическая больница. Софья Толстая. Их последнее свидание – Есенин с бутылкой в руке. Прощальные стихи кровью. «До свиданья, друг мой, до свиданья…» «Англетер». Или сначала стихи, а потом гостиница? И сколько времени провел он здесь?

Я еще раз обвел комнату глазами, представляя картину того дня. Вот Есенин входит в комнату и замыкает за собой дверь. Снимает пальто (шубу?) и вешает на плечики в шкаф (бросает на кровать?). Подходит к умывальнику и долго всматривается в подвешенное над ним зеркало. «Черный человек. Черный, черный.» Ты зачем ко мне пришел, черный человек… Потом отворачивается, достает из кармана веревку…

Нет, в этом было что-то не так. Откуда у него веревка? Купил по случаю Нового года на базаре? Этот всегда элегантный, бесшабашный франт?!

Ни в одном из мемуаров не упоминается, как именно было найдено тело Есенина. Подумав, я потянул за узел галстука, и в моих руках повисло прочное и узкое полутораметровое полотно. Волоча галстук за один конец, Сергей подошел к… Черт, к чему он мог подойти?

Окно, шкаф, вертикальный стояк парового отопления… – все это было явно не то. Люстра! Я посмотрел на тяжелое бронзовое устройство, подвешенное на толстый, тоже, кажется, бронзовый, крюк, встал прямо под люстрой и попытался дотянуться до нее рукой. Куда там! Высота потолка в номере, на мой взгляд, была метра под четыре, и громоздкая люстра создала бы проблему даже для знаменитой Ульяны Семеновой, лидера латвийской сборной по баскетболу. Тогда я взял стул и, сняв туфли, повторил попытку. На этот раз, приподнявшись на носках, мне, при моих ста восьмидесяти сантиметрах, удалось кончиками пальцев дотронуться до нижнего изгиба одной из лап светильника. Есенин был сантиметров на пятнадцать ниже. А ведь галстук еще каким-то образом надо на люстре закрепить…

Я крутанул галстук, посылая его толстый конец вверх, но мягкая ткань тут же обвалилась. После нескольких безуспешных попыток я утяжелил конец галстука плотным узлом и наконец добился своего: синий, расцвеченный блестящими золотыми нитями галстук из Роттердама, гордость моей немногочисленной коллекции, повис на люстре.

Разбирался ли Есенин в узлах? К сожалению, история об этом умалчивает. А между тем завязать надежный узел, точно отвечающий поставленной цели, – задача совсем не простая. Не случайно, наверное, в литературных источниках пеньковую веревку для повешения неизменно сопровождает кусок мыла. Подразумевается при этом, очевидно, что с мылом петля лучше скользит. Лично у меня это вызывает сомнения. Мыло, конечно, предмет скользкий, в этом легко убеждаешься, принимая душ. Зато ткань или веревка при намокании скользят намного хуже, чем в сухом состоянии. Так что эффект от всех усилий по намыливанию должен получаться нулевой. И каждый может легко убедиться в этом сам.

Конечно, мочить и мылить любимый галстук мне не хотелось. Да и ни к чему было: для меня, штурмана, да еще и яхтсмена, узлы проблемы не представляли. Верхний конец, просто и незатейливо, я прикрепил простым штыком с двумя шлагами. С нижней же петлей пришлось повозиться. Нужен был узел под названием «испанский галстук», а делать его, стоя на стуле с высоко поднятыми над головой руками, не очень удобно. Подтаскивать же в одиночку массивный стол красного дерева совсем не просто. А самоубийство – акт спонтанный, стихийный, все в нем должно происходить просто, эффективно, быстро…

В несколько приемов я соорудил удавку. Галстук – не самый удобный материал для подобных целей, поэтому узел выглядел не слишком изящно, но петля перемещалась легко и надежно. С единственным недостатком: нижний край петли достигал лишь уровня моих глаз. Я приподнялся на цыпочках и коснулся ее края носом. Тогда я спустил узел ниже, доведя петлю до подбородка, но ее диаметр стал таким, что пролезть в нее смог бы только мой кулак. Который я в нее и просунул, скорее машинально. Или раньше галстуки были длиннее, или с самоповешением выходило что-то не так. Я задумался.

И в этот момент раздался стук в дверь.

– Минутку! – непроизвольно бросил я, мгновенно представив, что может подумать нежданный посетитель, застав меня в подобном положении. Стул предательски шатнулся, я поспешно шагнул с него, что-то резко дернуло меня за руку, и мои ноги оказались на полу – под углом, несовместимым со стоянием, но я не падал. Галстук, прочно затянувшись вокруг кулака, надежно удерживал меня за поднятую вертикально вверх руку.

В дверь постучали еще раз.

– Сейчас!

Плотно утвердившись на ногах, я кое-как ослабил узел галстука, выдрал руку, подошел к двери и открыл ее. С той стороны никого не было.

Рука отчаянно саднила в запястье. В правом, похоже, вывихнутом плече разливалась противная боль. Я выглянул в коридор. В дальнем конце его женщина катила столик с напитками.

– Простите, – позвал я, быстро шагая в ее сторону, – это вы стучались сейчас ко мне?

Она обернулась, и я увидал красивую черноволосую девушку чуть старше двадцати лет в форменном, с высоким вырезом платье официантки, туго обтягивающем рвущуюся наружу плоть.

– А вы из… того самого номера? Будете что-нибудь заказывать в номер? – спросила она.

– Вас! – едва слышно ответил я, подходя ближе и внимательно вглядываясь в ее зрачки. Сейчас можно было ожидать чего угодно. Взрыва негодования. Ладонью по физиономии. Понимающей и подтверждающей улыбки. Огромные, темные как ночь глаза буквально втягивали в себя обещанием чего-то, еще никем и никогда не изведанного. Мне уже казалось, что их загадочного блеска я ожидал всю мою жизнь и теперь не имею права терять ни одной минуты. Судьба моряка, перекати-поле, должна определяться сразу, по правилам ХОРОШЕЙ МОРСКОЙ ПРАКТИКИ, последовательно и решительно.

– Да, конечно! Обязательно! – сказал я. И вспомнил о свисающем с люстры галстуке. – Только… вы можете подойти чуть позже, минут через пятнадцать? Я возьму ужин, шампанское п…. вы сами решите, что вам больше нравится.

– Вообще-то я занимаюсь только напитками, – зачем-то уточнила она. Потом посмотрела на мои ноги в носках (слава богу, целых!) и добавила: – Хорошо, пусть будет позже… Только не припозднитесь!

* * *

В номере я лихорадочно взялся за наведение порядка. Новогодняя ночь, похоже, могла оказаться совсем нескучной. Я снял с люстры галстук, достал из чемодана туалетные принадлежности, почистил зубы. Плечо все еще болело, но с этим я уже начинал свыкаться. На правом запястье отчетливо проступала красная полоса. Хорошо было бы принять душ, но на это ушло бы еще столько времени! Поэтому я просто побрызгал на себя одеколоном, обулся, надраил туфли и присел на диванчик в ожидании… черт, я даже еще не знал, как ее зовут!