Евстигней - Борис Евсеев

Вывалившись из возка, меся полугрязь-полуснег, кинулся Фомин в губернаторский дворец.

Державин принял сдержанно. Мог бы и вовсе не принять — был в тот вечер сильно не в духе, — кабы не записка от Николая Александровича Львова.

— Уж я наслышан о твоих подвигах! Как же-с. Князь Шаховской раструбил повсеместно, как ты преогромнейший «хомут» на шею свою примерил. Можешь и не отвечать ничего, потому как сам кругом виноват.

— Виноват, ваше высокопревосходительство.

— Да не зови ты меня «превосходительством»! Довольно с меня и Гаврилы Романыча. Я тебе — пугало чиновничье?.. Впротчем... Я тебе другое втолковать хочу. Про оперу. Ну? Нешто не понимаешь? Слов подходящих в твоей опере не оказалось. Сюжетцу настоящего не было! Кто только сюжетец тебе и мастерил? Неужто Николай Александрович так постарался? Уж он бы мог, кажись, и получше...

— Сам я сюжетец сей сочинил, сам на музыку и положил.

— Да уж я давно о том догадался. Нешто нельзя было кого поопытней сыскать? Какой ты у нас сочинитель музыки — мы ведаем. Сильный сочинитель, умелый! А только сочинять сюжетцы — или, как говаривал покойный Тредиаковский, «книги оперские» — тебе не след.

Принужден был, Гаврила Романыч. Но уж если правду говорить — Николай Александрович писал либретто «Ямщиков». Да только из-за множества занятий всего предусмотреть не смог и до настоящего завершения «книгу оперскую» не довел. Ну, я и поправил, где надобно. Сильно поправил, каюсь... Ведь не оперу-буфф — народну комедию с музычкой хотел представить! То-то радости русскому человеку было б...

Не умея сдержаться, Фомин во весь рот улыбнулся.

Улыбнулся и Державин. Долго сердиться на побитого жизнью сочинителя не мог. Вспомнил самого себя в молодости. Вспомнил те неурядицы, что ожидали любого, кто в России каким-либо из художеств пожелал бы заняться.

— Ну да ладно. Здесь непогоду питерскую переждешь. Я и сам, как что отвратное мне в Питере рожу покажет, так сразу — юрк, в губернаторы и спрятался! А потом — юрк назад в сочинители!

Державин расхохотался.

Крупное ханское лицо его вдруг сделалось детским, потешным. Весь губернаторский апломб мигом с него слетел. Подбежав к Фомину, хотел даже обнять, но не обнял. Засмущавшись, отошел к окну, пообдернул мундир: все ль по форме?

— Так-то, брат, Евстигней Ипатыч! Мундир не обдернешь — жить, как должно, не сможешь. А обдернул — так и твори, что душе твоей надобно. Займешься тут у меня театром. Будем и оперы ставить, и спектакли драматические. За всем за этим ты пригляд иметь и должен. И оркестр синфонический тут кое-какой составился. Хорошо б и за им тебе присмотреть. Ну иди, отдыхай. Место твое до конца месяца — на постоялом дворе. А там — квартеру подыщем. Да, постой-ка...

От дверей Фомин вернулся к губернаторскому столу.

— Чтоб князюшка Шаховской сильно нос не задирал, мы твою оперу, твоих «Ямщиков» здесь, в Тамбове тиснем. Отпечатаем в типографии! Да князюшке в Петербург с нарочным и отошлем! А оперу свою сам здесь у меня и представишь. И еще скажу по большому секрету. Государыня в Тавриду, в Крым собирается. Григорий Александрович Потемкин туда ее кличет. Был слух — хочет государыня через Тамбовскую губернию проследовать. Может, и назад опять же через наши края возвращаться надумает. Так что и театр, и все протчие заведения должны быть у нас с тобой образцовыми!

Полгода Фомин изводил себя и других репетициями «Ямщиков», разучивал партии, был приглядчивым капельмейстером, а когда нужно — и квартирмейстером. Устраивал на постой вновь приглашенных певцов, актеров, обучал не слишком опытных тамбовских музыкантов. Словом, работа кипела, музыка звучала. И не только в самом Тамбове, но и в окрестных помещичьих именьях.

«Ямщики на подставе» были разучены и представлены на Тамбовском театре с успехом немалым. Однако успех или неуспех что оперного, что любого другого спектакля определялся не тамбовскими и даже не питерскими зрителями. И Державин, и Фомин понимали это превосходно.

Главной зрительницы они так и не дождались: государыня императрица ни по дороге в Крым, ни дорогой обратной — в Тамбов не завернула. Увлекаемая неистовым Потемкиным в места новые, небывалые, про тихую российскую глушь изволила она позабыть.

Не дождавшись высочайшего посещения, Тамбов зажил — как живал столетиями прежде — сонливо-размерен ной жизнью.

Жил такой жизнью и сочинитель комических опер Евстигней Фомин. Жил, то рассеивая свое угрюмство, а то сильней впадая в него.

И вдруг — нежданное.

В те же примерно поры, что и Фомин, явился из Петербурга в Тамбов выписанный Державиным танцмейстер Гролль. Прибыл Гролль не один. Прибыл с пятнадцатилетней немецкой дочерью, уже невестой, Каролиной-Августой.

Сия Августа была шустра, словоохотлива, давно навострилась говорить по-русски. Папаша Гролль был, напротив, неразговорчив, туп.

Место танцклассу было определено в губернаторском дворце, время — предобеденное, дни — вторник да четверток.

Папаша Гролль танцевальные па изъяснял мало, больше показывал. Показ сопровождал игрой на крошечной, до смешного писклявой скрыпице.

Зато щебетала без умолку его дочь, Августа, сидевшая, как и положено пятнадцатилетней немецкой невесте, за фортепьянами.

Недоросли, купеческие сынки и младшие чины канцелярии его высокопревосходительства обучаться танцам желали не слишком. Однако дам и девиц разного звания, нарочно во дворец приглашаемых — таково было новшество губернатора, — поддерживать за талию желали бы денно и нощно.

Там же, в губернаторском дворце — но уже раз в неделю — давались обеды с синфоническим оркестром. Фомин играл первую скрипку и руководил. Исполняли отрывки из опер Глюка и увертюры совсем недавно ставшего известным в России Мозарта. Но и собственную увертюру к «Ямщикам» Фомин также переложил для сего составленного наполовину из просвещенных любителей, наполовину из людей крепостных оркестра.

Сии еженедельные «обеденные» концерты требовали длительных репетиций. После одной их таких изнуряющей репетиций Евстигней Ипатыч в танцкласс и завернул.

Смешанное общество втихаря грызло подсолнухи. Каролина-Августа щебетала. Папаша Гролль со скрыпицей в руках высоко подпрыгивал близ двух наиболее стойких пар. Пары, делая вид, что не понимают, по-обезьяньи его передразнивали.

Свежий кавалер оказался весьма кстати.

Тут же к нему — две особы: купецкая дочь Фавстова и вдова Гречихина. Правда, на полпути обе остановились. Ели глазами. Склоняли головки набок. Распорядителя танцев — выделенного от губернатора для порядку — Христом Богом молили быстрей знакомить.

Знакомство обещало приятность. Вдова и дочь делали глазки. Девица Фавстова притом весьма откровенно. Вдовица Гречихина — едва заметно, таясь.

Со вдовицей взаимная приязнь и началась. И продолжалась уже до конца пребывания Евстигнея Ипатыча в Тамбове.