Карамело - Сандра Сиснерос

1945. Общая камера. Полицейский участок в Чикаго, остановка Хоман и Харрисон. Яркие, как в супермаркете, лампы, облупившаяся зеленая краска, скамейки, слишком узкие для того, чтобы сидеть на них, и слишком забитые людьми для того, чтобы спать, отхожее место посреди камеры, воняющее мочой, и блевотиной, и дерьмом, цементный пол, липкий, словно в кинотеатре. Но хуже всего – звук захлопывающихся дверей.

– Господи, господи, господи, это место – гребаная помойка. Это место – гребаная помойка. Это место – гребаная помойка.

– Не заткнешься ли ты?

– Господи! Это место – гребаная помойка. Это место – гребаная помойка. Это место – гребаная…

– Кто-нибудь может утихомирить эту тварь?

– Господи, господи. Господи. Это помойка. Гребаная…

– Сам попробуй. Он кричит так с полчаса. Словно икает. Мы все тут из-за него рехнемся.

– Гребаная помойка, боже ты мой. Это место – гребаная, гребаная по…

– Да заткнись ты наконец! – Голос мультяшного персонажа раздается, кажется, из самого нужника.

– Кто это сказал?

– Я!

– Кто? Там никого нет.

– Да я же! Вот кто, ты, идиот. Я! Кусок говна, ты кусок говна. Свояк свояка видит издалека, вот я и говорю, заткнись.

– !

По камере проносится нервный смех, мускулы рефлекторно сокращаются, как при попытке прогнать муху; и всем становится чуть легче, пусть и ненадолго.

Да, все они выглядели просто страшно. Было больно даже смотреть друг на друга. Все в синяках и дрожат, как оставленные под дождем собаки. Их задержали за то, что они дрались, писали, ругались, вонзали друг в друга острые предметы, чихали, плевались, разбивали черепа или костяшки пальцев, обчищали карманы или затевали драку, бежали, когда следовало идти, шли, когда следовало бежать. Имели несчастье привлечь к себе внимание, оказавшись не в том месте не в то время. Виновные или невиновные, все они скулили: «Я не виноват, я не виноват». Откуда бы они ни появились, они были чертовски уверены в том, что не хотели здесь оказаться.

Иносенсио Рейес готов был расплакаться и пыхтел последним «лаки страйком», стараясь сдержаться. Ему никогда не было так плохо, как сейчас. Его левая бровь распухла и стала желтой, один глаз был плотно закрыт, как у моряка Попая, а разбитая губа приобрела цвет осьминога. Собственное лицо казалось жирным, здоровый глаз затянула пленка, и он постоянно моргал, а во рту у него было горько. На ноздрях и усах запеклась кровь. И хотя он почти ничего не ел, его рвало желчью, и он не мог контролировать кишечные газы. Каждый раз, когда он начинал думать о том, а как его угораздило попасть сюда, его сердце съеживалось, словно побитая собака. Почки у него пульсировали, а спина болела. У него болело все, каждая кость и мышца, даже грязные жесткие волосы.

Единственным, кто, казалось, не принадлежал к этому inframundo^[330], был пожилой человек в щегольском фраке. И что еще более комично, на голове у него был цилиндр. Он походил на стареющего Фреда Астера.

Может, из-за холода, может, из-за страха, комом вставшего в горле, или же из-за всех эмоций, что он сдерживал с тех самых пор, как его втащили сюда, Иносенсио начал кашлять и не мог остановиться. И человек в цилиндре стучал его по спине, пока он снова не задышал.

– Zaw-rright^[331], друг?

– Zaw-rright, – ответил Иносенсио. – Спасибо. Большое спасибо.

– Не стоит благодарности, – сказал мужчина во фраке с каким-то забавным акцентом – словно прутья метлы скребли по каменному полу.

– Spic Spanish? – наугад спросил Иносенсио.

– Наконец-то! Кто-то разговаривает на языке Бога! Венсеслао Морено* к вашим услугам, – гордо ответил человек во фраке и приподнял цилиндр, так что на какое-то мгновение сверкнула его лысая голова.

– Иносенсио Рейес, с вашего позволения, – ответил Иносенсио, с облегчением понявший, что оказался в одной компании с ровней. – К сожалению, эта сигарета у меня последняя, но будьте так добры, возьмите половину.