Багровый лепесток и белый - Мишель Фейбер

Генри приближается к вестибюлю своей церкви — ну, не совсем своей, увы, но той, которую он посещает, — втягивая носом свежий воздух, проникающий сюда снаружи. Интереса к парфюмерии он не питает, но отмечает однако ж, что с каждой неделей ее в этих стенах появляется все больше. Сегодня ею с такой же силой веет от тех дам, что беседуют (так, чтобы их слышал приходской священник) о тонкостях Писания, с какой и от тех, расположившихся подальше, что обсуждают предстоящий лондонский Сезон.

Служба закончилась, и потому Генри и миссис Фокс не хотят задерживаться в церкви — к возможности обменяться слухами с другими прихожанами Ноттинг-Хилла они относятся с пренебрежением. Генри пожимает священнику руку, с похвалой отзывается о его рефутации дарвинизма и вместе с миссис Фокс направляется к выходу. Сплетницы поглядывают им вслед, но, поскольку эти двое вот уж многие месяцы смотрят на них каждое воскресенье, как на пустое место, комментариями себя не утруждают. Они уже столько всего наговорили о Генри Рэкхэме и миссис Фокс, что, если ни тот, ни другая на их приманки не клюнули — даром, что каждая из них выбивалась из сил, стараясь, чтобы шепот ее звучал сколь возможно отчетливее, — тут уж ничего не попишешь.

Генри и миссис Фокс осторожно спускаются по крутой, ведущей к церковному погосту гравиевой дорожке, не придерживая друг дружку под руки, но опираясь, как на трости, на свернутые зонты. Достигнув подножия склона, дорожка резко изгибается и некоторое время тянется, прежде чем влиться в улицу, вдоль погоста; по ней они и идут, минуя желтоватые, точно масло, надгробия справа и черные стволы елей слева.

— Какое прекрасное нынче утро, — произносит Эммелин Фокс. (Нет, она и вправду так думает! Она вовсе не пытается завязать разговор! Время, проведенное вами на улицах и в домах греха, обратило вас в циника; сегодня действительно прекрасное воскресное утро, а перед вами просто-напросто женщина, выражающая наслаждение, им доставляемое.) Она полна любви к творению Божию, полна до краев. Слава Господня обильна и безгранична, она глядит на миссис Фокс отовсюду… (А вы что подумали? Вы и впрямь слишком долго водили дурную компанию!)

— Да, прекрасное, — соглашается Генри Рэкхэм. Он оглядывается по сторонам, предлагая Природе потопить его в великой славе своей, однако Природа услужить ему не спешит. Генри щурится, вглядываясь в зеленоватый свет, он хочет проникнуться теми же чувствами, какие испытывает его восторженная спутница.

Беда, однако, в том, что, хоть солнце и лучится в ветвях деревьев, совершенно как на картине Дайса «Джордж Херберт в Бимертоне», ему не удается произвести на Генри впечатление хотя бы вполовину такое же сильное, как то, что порождает простроченный лиф платья миссис Фокс. Вот и проворные юные воробьи — они шебуршатся в листве и скачут по булыжникам мостовой, однако и им не под силу тягаться в грации с походкой миссис Фокс. Что же до падения света, так это явление предстает во всей красе именно на ее лице.

Ах, до чего же она красива! И одета, точно ангел — ангел в серой сарже. Как ни тужится Генри «посмотреть на полевые лилии», они для него слишком вульгарны и заурядны, он не в силах предпочесть их неяркое убранство одеянию миссис Фокс. Ну и голос ее, низкий и музыкальный, как… как негромко играющий фагот, гораздо, гораздо утешительнее щебета воробьев или прочих женщин.

— Вы меня не слушаете, Генри? — неожиданно спрашивает она. Он краснеет:

— Продолжайте, миссис Фокс. Я просто любовался… чудом творения Божия.

Миссис Фокс прицепляет гнутую ручку зонта к поясу платья, что позволяет ей поднять ко лбу обе ладони в перчатках. От спуска по крутому склону она покрылась испариной и теперь поклевывает кончиками пальцев кожу под густыми курчавыми волосами.

— Я всего лишь говорила о том, — произносит она, — как мне хочется, чтобы грызня по поводу нашего происхождения пришла к концу — к какому угодно.

— Простите, миссис Фокс, но что вы хотите сказать вашим «к какому угодно»? — вопросы, которые задает ей Генри, он всегда формулирует мягко, боясь обидеть ее.

— Ну, — вздыхает она. — Хорошо бы нам раз и навсегда решить, от кого мы произошли: от Адама и Евы или от обезьян мистера Дарвина.

Генри изумленно застывает на месте. При каждой их встрече она произносит что-нибудь в подобном роде — и именно тогда, когда он меньше всего ожидает этого.

— Но, дорогая моя миссис Фокс — вы не можете говорить это всерьез! Она скашивает на Генри глаза, однако не произносит ничего, способного умерить его смятение.

— Дорогая моя миссис Фокс, — заново начинает он, сощуриваясь на лежащую перед ними испещренную солнцем дорогу. — Различие между верой в одно происхождение, а не в другое есть различие… ну, между благочестием и атеизмом!

— Ах, Генри, нисколько, ну право же, нисколько. — Теперь она говорит нетерпеливо и страстно, оповещая его о том, что речь пойдет о ее работе в «Обществе спасения». — Если б вы только знали, с какими несчастными людьми приходится мне встречаться! Вы бы поняли тогда, что споры, которые сотрясают наши церкви и ратуши, не значат для них ничего! Для них они — лишь размолвка между двумя сообществами чванливых ничтожеств. «Да все я про это знаю, мисс, — говорят они. — Всем нам надо решить, кем были наши бабушка с дедушкой: парочкой обезьян или парочкой голых дураков, живших в саду». И они хохочут, потому что и то, и другое представляется им равно нелепым.

— Им, возможно, но не Богу!

— Да, но, Генри, неужели вы не понимаете, что созерцание наших свар не приведет их к Богу? Нам пора уже признать, что происхождение жизни им безразлично. Гораздо важнее обратиться к презрению, которым они прониклись к нашей вере. Они, Генри, составлявшие в те дни, когда мир еще не был запятнан городами и фабриками, главную опору Церкви. Какую грусть нагоняют на меня мысли о том, кем они были тогда — землепашцами, простыми и набожными… Вон, полюбуйтесь!

Она указывает на недалекий луг, оказывающийся при внимательном рассмотрении местом кипучих трудов — крошечные рабочие, возы с досками и землей, и все это мельтешит вокруг гигантского механизма неведомого назначения.

— Еще один дом, я полагаю, — вздыхает миссис Фокс, поворачиваясь к лугу спиной и прислоняясь турнюром к столбу изгороди. — Сначала дома, потом лавки и наконец… — она вращает глазами, изображая Нечестивую Коммерцию, — Универсальный Магазин.

И миссис Фокс, содрогаясь, проводит ладонями по своим тонким предплечьям.

— Впрочем, отец ваш, я полагаю, будет только доволен.

— Мой… отец? — сразу понять, о чем она говорит, Генри не удается; единственный Отец, о котором он помышляет постоянно, пребывает на Небесах.

— Ну да, — поясняет миссис Фокс. — Больше домов, больше людей — больше торговли, не так ли?

Генри робко прислоняется к другому, ближайшему к ней столбу изгороди. Как ни неприятно ему родство с архи-спекулятором, от которого он получил имя, Генри считает своей обязанностью защитить его.

— Отец любит Природу не меньше других, — заявляет он. — Уверен, он вовсе не стремится к дальнейшему ее разорению. Да и как бы там ни было, вы разве не слышали? Он отошел от дел, передал бразды правления Уильяму.