Женский чеченский дневник - Марина Ахмедова

Шуршали шинами «Жигули», из которых выглядывали локти в спортивных костюмах «Adidas» и дула автоматов. Пошел джип. В его тонированных стеклах и блестящих новой краской боках отражались беззубые рты домов. Округлое отражение искажало их, и казалось, дома смеются, насмехаются над этим новеньким джипом – таким неуместным в городе покалеченных домов. Или это город был неуместен? В стекле джипа отразилась Наташа и ее объектив. Заднее окно поползло вниз, из него высунулась безымянная чеченская рука, сжимающая Стечкин. Приветственно махнула – можешь снимать.

Гудела военная техника. Мимо медлительными гусеницами проползали танки и БТРы. Сидящие на них солдаты в зеленых банданах, туго перетягивающих лбы, заметив фотоаппарат, приветственно поднимали руки в коротких черных перчатках. Напрягали мускулы. Вскидывали сжатые кулаки – yes, мы победили! Они жили сами по себе, жители – сами по себе, город – сам по себе.

«Yes, Adidas!» – подумала Наташа, которая не могла понять, что здесь происходит.

Она шла по пыльной дороге, промятой гусеницами танков, осколки кирпича и бетона врезались ей в пятки. Ноги сами привели ее сюда. Наташа перелезла через груду битого камня. Вошла. Погладила обсыпавшуюся, объеденную снарядами стену. Постояла, здрав голову вверх и глядя на небо – купола больше не было. По небу плыли облака. Мирное небо... Глядя на него, невозможно было представить, что на земле война и каждый на ней живет сам по себе. Мир на небе. Война на земле. Иногда облака могут рассказать больше...

Подняла с земли большой металлический крест с округлыми ушками, прислонила к стене.

Крест был помят и заржавлен. Проволокой кто-то прикрутил к нему квадратную картонку. На ней голубело небо, расходились в стороны белые облака. Деревянный крест раскинулся по центру – лег на нарисованные облака. Рисованный Иисус распял руки, дважды прибитый к кресту – первому деревянному, и второму – ржавому, прислоненному Наташей к стене разрушенной церкви в городе Грозном.

Она прижалась лицом к холодной ржавчине, заглянула в глаза Иисуса.

– За что они тебя снова? – спросила она.

– Нечестно, – сказала она.

– Бог, – позвала его на ухо. – Ты меня хоть теперь слышишь?

В церкви никого не было.

Наташа долго смотрела на Иисуса Христа. Потом отошла от него на несколько метров.

– Извини, я тебя сфотографирую... Кадр хороший...

Посмотрев через объектив, она вздрогнула. У Иисуса были чеченские черты лица. Наверное, печатали в местной типографии, догадалась она.

На попутке доехала до военного госпиталя. Раньше здесь – недалеко от Грозного, почти на его окраине – был аэропорт. Теперь его занял госпиталь. У входа стояли палатки.

Сгружали носилки с ранеными. Суетились врачи в заляпанных кровью и йодом халатах. В коридоре стоял стон и запах. Грозный был взят, но в соседних районах шли бои.

По коридору пробежал седой врач в грязном халате. За ним следом – несколько медсестер.

– Подготовьте две операционные. Будем оперировать, – донеслось до Наташи, когда он промчался мимо нее.

– А можно я вас сфотографирую? – спросила она, когда он побежал назад.

– Что? – переспросил врач, остановившись.

Хирургическая маска болталась, зацепленная резинкой за одно ухо. Лунки кожи под круглыми стеклами очков вспотели.

– Ах, сфотографировать... – наконец дошел до него смысл вопроса. – Конечно-конечно. Только чистый халат надену.

– Спасибо, не надо...

– Ну что ж... – Врач побежал дальше.

– Почему вы не захотели его сфотографировать? – Из-за ее спины, из глубины коридора вышел военный в погонах.

– Потому что война – это не белые халаты.

– Предъявите документы, – холодно сказал он.

– Вот... моя аккредитация...

– Так-так... Наталья Ивановна... – Он неторопливо листал ее паспорт. – А вы присаживайтесь, – вдруг показал на скамейку.

– Да некогда мне, товарищ начальник.

– Присаживайтесь, присаживайтесь, – настаивал он.

Наташа села. Военный тоже – с другого края.

– Рассказывайте, – приказал он.

– Что рассказывать?

– С кем встречалась? Где была? Кого снимала?

– Так Аушева снимала. Косова снимала. А еще министра одного. Прихожу, а он такой суровый, смотрит на меня строго так... Вот, знаете, некоторых снимаешь, а они переодеваются, как этот доктор сейчас, стоят такие напряженные, дышать перестают. Ну? И что это за портрет? Никакой души в глазах нету, и тогда ее – душу – приходится искать. Я говорю, спойте мне что-нибудь или стихи расскажите. Это если человек уже совсем тормоз...

– Что за министр?

– Министр – он к камерам привык. Держится так – казенный дядька. А того не понимает, что я могу его показать, как угодно. Захочу показать его злым, покажу. И люди воспримут его таким, каким я его покажу. А еще я думаю – чего мне его бояться? Он же – простой человек, ходит, как все, в туалет, и носки у него, небось, воняют... Спрашиваю его: «У вас есть какое-нибудь любимое занятие, ну, вроде хобби?» «Да, – отвечает, – капусту на даче посадил. Во-о-от такая выросла». И руки раскидывает, показывает, какая капуста. – Наташа разводит руки в стороны. – И сразу доброта из глаз пошла. Сразу не чиновник, а человек... Знаете, кто-то дворник, а кто-то – президент. Но все они какают. И тогда какая мне на хрен разница?

– Хватит зубы заговаривать. Какой министр, я тебя спрашиваю?

– Так это не здесь, в Москве он.

– Что ж ты мне голову морочишь?! Ладно, иди отсюда, у меня от твоей трескотни уши заболели.

Наташа вышла из госпиталя. Лужники ее многому научили.

Через несколько месяцев военный, которому она пять минут назад рассказывала про капусту, будет раздетый, без погон лежать на земле в Буденновске и кричать: «Мама! Мамочка! Больно!» А потом Наташа очнется в операционной и увидит его вспоротую грудную клетку. Но это случится позже. А пока она снимала военный Грозный, все ближе подбираясь к руинам Дудаевского дворца.

Ближе к дворцу выжженный город совсем опустел и примолк. Через каждые несколько шагов она задирала голову вверх, к пустым окнам покинутых домов, и готова была встать как вкопанная, заметив дуло снайперской винтовки. В городе, особенно с наступлением темноты, случались перестрелки, и притаившихся в тихих развалинах снайперов нельзя было сбрасывать со счетов.

За спиной щелкнуло. Это был не лязг затвора. Наташа обернулась. Из кучи мусора, выгнув спины, выходила стая собак. Они нюхали воздух и мягко ступали подушечками лап по обломкам. Она попробовала их сосчитать – уже девять, и еще две показались из проемов уцелевшего фасада многоэтажки.

Отступила на шаг. Нельзя поворачиваться к ним спиной. Нельзя бежать. Отходить мелкими шажками. Собаки снова принюхались и тонко завыли – предвкушали. Дворняги, нажравшиеся трупов и превратившиеся в людоедов. Наташа повела головой. Никого. Ее спасти мог только чудом появившийся на верхних этажах снайпер. Неужели на всей улице не найдется ни одного?