Живи и радуйся - Лев Трутнев

– Да мы тихо посидим.

– Знаю я вас, тихонь. Попадет мне от девчонок.

– Уговорим! – Я понял, что мое взяло, и засобирался к Паше…

* * *

Когда мы выбежали из дома, ночь совсем придавила деревню, и только редкие огни в окнах обозначали улицу.

Шура метнулась в первый переулок и ходко пошла вдоль заснеженных задворков, сенников, изгородей… Она так торопилась, что мы с Пашей едва за ней поспевали. С горки доносились крики играющей ребятни, да как-то протяжно и обеспокоенно взлаивали собаки. От этого ли или от сознания предстоящего таинства внутри у меня все дрожало и, чтобы унять эту дрожь, я напрягался до замирания сердца и перебирал ногами как заводной. Похоже, нечто подобное испытывал и Паша, как-то странно подпрыгивая впереди меня.

Темные провалы дворов таили тревожную тишину, потное тепло овчарен, закутов и до боли в груди усиливали жгучий душевный трепет.

Так пробежали мы чуть ли не всю длинную улицу, и, где-то недалеко от ее конца, Шура нырнула в крытую ограду маленького неприметного снаружи дома. Мы очутились в кромешной темноте, и я ткнулся Паше в спину.

– Шур, ты где? – тихо спросил Паша, приостанавливаясь.

Ни ответа – ни шороха. Шура, шедшая впереди на десяток шагов, исчезла. Паша оглянулся. Лицо его смутно белело в темноте.

– Спряталась, – предположил он, – здесь столько понастроено, что заблудишься.

«Видно, так и начинается ворожба», – мелькнула щекотливая мысль, и я услышал, как Паша ударился обо что-то.

– Ой! Чуть, бляха, стояк лбом не сшиб! – выругался он.

Не в силах унять чересчур раскачавшуюся дрожь я тоже стал шарить руками перед собой.

Паша все уходил куда-то в темноту, и отстать от него я боялся. Во дворе могли быть и злые собаки, и столбы, и дрова, и еще неизвестно что, и в этом забавном слепом движении мои руки вдруг уперлись в нечто мягкое, не холодное. Перед глазами будто высверкнулось что-то, ударило в голову и пронзило все тело до пяток. Рука отдернулась мгновенно. И в тот же миг кто-то толкнулся мне под ноги и странно заурчал. «Шурка?!» – Мне показалось, что я крикнул, а на самом деле только пошевелил губами. Сразу ослабло напряжение. В ушах тоненько запели звоночки. Я схватился за это мягко податливое и услышал едва сдерживаемый смех.

– Паша, вот она! – заорал я что было силы, и радуясь, и отгоняя страх, копившийся в темноте этих длинных невообразимых сеней.

Шура залилась таким безудержным и задорным смехом, что где-то впереди темнота раздвинулась узкой световой щелкой, и кто-то девчоночьим голосом спросил:

– Шур, ты?

– Я, я, – все еще смеялась Шура, хватая меня за руку. – Женихов вот вам веду.

Щель распахнулась широким дверным проемом. Недалеко от него стоял Паша, а в освещенном пространстве – девчонка Шуриного возраста.

– Зачем ты их? – строго спросила она, нисколько не скрывая недружелюбия. – Еще расскажут в школе.

– Привязались, Зой, – виновато отозвалась Шура, – я хитрила, хитрила, даже вот напугать хотела.

– Откуда они узнали? – все пытала девчонка, как я понял, хозяйка дома.

– А чего там знать? – Паша шагнул к двери, берясь за скобу. – Неделю шепчетесь. Пускай, что ли?

Девчонка чуть помедлила.

– Ладно, заходите, только тихо. Мешать будете – рогачом огрею. – Она пошла вперед.

Мы – за ней. Лицо обдало теплом натопленного дома, вкусными запахами стряпни. Мы очутились в небольшой кухне. За столом, на котором горела малюсенькая коптилка, я увидел еще двух девчонок с белыми испуганными лицами.

– Раздевайтесь, – не то приказала, не то пригласила хозяйка. – Кавалеры пришли, – усмехнулась она сидевшим подругам, – которые дома побоялись остаться.

– Сопли еще под носом у этих кавалеров, – грубовато отозвалась одна из них, чернявая, толстолицая, с круглыми, как у куклы, глазами.

– Но, но, полегче, Мока, – раздеваясь, с достоинством осадил её Паша. – Сама небось по ночам еще на улицу ходить боишься – в шайку писаешь.

– Вон рогач-то! – снова предупредила хозяйка.

Я увидел в углу, возле печки, целый набор ухватов, маленьких и больших, кочергу…

– Шли бы вы к своим девчонкам, – примирительно посоветовала она.

– Наши еще не ворожат, – опять солидно ответил Паша, усаживаясь на скамейку возле горничных дверей.

Девчонки зашушукались и будто забыли про нас. Хозяйка прошмыгнула в темную комнату и вынесла оттуда зеркало, потом поставила на стол чашку с водой.

– Набери углей, – сказала она той, которую Паша назвал Мокой. Такого имени я еще не слышал и понял, что это прозвище.

Мока лениво поднялась, прошла к печке и почти наполовину влезла в нее.

Шура и худенькая, какая-то блеклая, будто линялая, чем-то напоминающая бабочку-белянку, девчонка расставляли по столу пустые разнокалиберные чашки, взятые из шкафа.

Мока вернулась, держа перед собой, на вытянутой руке, целую горсть холодных древесных угольков. Узкая ладонь ее была испачкана сажей, и на щеке темнело пятно.

– Вот. – Она тряхнула волосами, и в глазах ее мелькнуло отражение пламени коптилки, высветив всю глубину темных зрачков.

– Давай на эту чашку. – Шура пододвинула одну из металлических чашек, и Мока положила в нее угли. Они матово зачернели на белом дне, непривычно и странно.

– Кроши, Настя, хлеб, чего сидишь как барыня! – крикнула хозяйка худенькой девчонке, подавая ломоть хлеба. – Я за зерном сбегаю. – Она, накинув на плечи тужурку, выскочила в сени.

Паша глядел на возню девчонок равнодушно, со снисходительной улыбкой, почесывал ногой об ногу. Валенки они скинули у порога, в общую кучу, и он был босиком. Я все ждал чего-то необычного, удивительного, пугающего, от которого и сердце замирает, и холодком прошивает насквозь, но то, что делали девчонки, было лишь любопытным и все.

Хозяйка принесла из кладовой целую пригоршню пшеницы и высыпала на свободную чашку. По кругу на столе теперь стояли чашки: с водой, с хлебными крошками, с древесными углями, с пшеницей и зеркало.

– Кто первый? – спросила хозяйка полушепотом, как-то побледнев и блеснув глазами. Она была рыжеволосой, длиннолицей и тонкогубой.

– Давай, Зой, я, – сказала Мока, решительно вставая из-за стола.

На нас девчонки и не смотрели. Паша подтолкнул меня локтем и задышал в ухо:

– Гляди сейчас! – От его горячего дыхания было щекотно, и я поежился, стараясь не отвлекаться, чтобы чего-нибудь не пропустить.

Мока прошла к печке, стала на четвереньки и отдернула вбок занавеску, закрывавшую лаз в подпечек.

Оттуда, из-под печки, послышался какой-то шорох, непонятный клекот. Я весь съежился, готовый к любым неожиданностям, по спине будто покатились колючие и холодные крупинки. Но Мока снова, как и в печку, пролезла в этот лаз наполовину, ничуть не боясь того, кто там шевелился. Раздался еще больший шум, знакомый крик, и сердце у меня отошло, потеплело, пальцы разжались, выпустив край скамейки. «Куры там!» – эхом отдались эти крики в сознании.