Апрельская ведьма - Майгулль Аксельссон

И тогда Элсегерд сделала неслыханное, нарушила самый страшный запрет. Она зажгла свет, нащупала свой костыль и встала с постели. За подобное полагалось суровое наказание. По ночам в учреждении посторонних не было, и тогда вступали в силу былые порядки.

Я никогда не забуду, как она стояла, пошатываясь, покачиваясь, опираясь на костыль, поправляя рукой пепельного цвета челку. В этот миг Элсегерд была прекрасна: лицо — белое, а глаза — глубокие и черные. Ни слова не говоря, она заковыляла к кровати Тигровой Марии и взялась за скомканный пододеяльник, сняла его, встряхнула, вывернула, снова надела на одеяло и, расправив его на неподвижном Мариином теле, заботливо подоткнула.

Вытянув шею, я смотрела на Тигровую Марию. Она лежала неподвижно, как кукла, и, улыбаясь, таращилась в потолок.

Однажды много лет спустя, когда я уже уехала из пансионата специального обслуживания и несколько лет как жила в собственной квартире, на моем пороге однажды появилась незнакомая женщина. Она была в коричневом пальто, и я помню, что цвет его меня поразил. Я не могла себе представить, что коричневый цвет бывает таким ярким. Но это пальто казалось настолько ярким, что мешало рассмотреть, на ком оно надето.

— Привет, Дезире, — сказала женщина. — Не узнаешь меня?

Я в недоумении захлопала глазами. Элсегерд?

— Помнишь меня, — откликнулась она и сделала несколько шагов в мою гостиную. Она по-прежнему прихрамывала, но теперь обходилась только тростью. — Мы лежали в одной палате — в интернате для детей-инвалидов...

Я удивилась. Мне и в голову не приходило, что я когда-нибудь снова увижу Элсегерд или Агнету. Мы расставались навсегда — таким, как мы, не позволено самим решать свою судьбу. Агнета исчезла еще прежде, чем не стало Тигровой Марии, а Элсегерд — почти сразу после этого. Ее даже не было на похоронах. Несмотря на юный возраст, ей предстояло продолжить учебу в самом настоящем Высшем Народном училище. В те последние дни ее бросало то в смех, то в слезы, и если одно мгновение она ликовала при мысли о скором освобождении, то в другое снова принималась горевать по Тигровой Марии.

И вот теперь она сидела в моей гостиной, в обитом светлой тканью кресле, специально купленном мною на днях — чтобы было куда сажать моих гостей. К тому времени я уже пять лет жила в своей квартире и все-таки по-прежнему наслаждалась этим словом — «мой». Моя квартира. Мое кресло. Мои гости.

— О, — произнесла Элсегерд, расстегивая пальто и одновременно окидывая комнату взглядом. — Как тут у тебя хорошо. Так светло и красиво!

Стоял ослепительный зимний день, из тех, когда сверкающие пылинки носятся в солнечном луче поверх паркета и когда я больше, чем обычно, упивалась всеми оттенками моих ярких гардин. В то время я часто любовалась моими гардинами — признаться, иной раз это уже отдавало фетишизмом. Но и все остальное в моей комнате было чудесно — светлый стол из березы, красный диван, битком набитые книжные полки. И тряпичный коврик, разумеется, ручной работы, купленный мной по сходной цене благодаря связям Хубертссона в Объединении народных промыслов.

Меня до того распирала гордость за мою нарядную гостиную, что поначалу я даже не заметила, что виднелось под пальто у Элсегерд. А когда увидела, у меня захватило дух: круглый белый воротничок поверх черной блузы. Тогда я еще могла схватить рукой свой мундштук и, сунув его в рот, выдула:

— Ты что же, священник?

Элсегерд, потупившись, принялась расправлять свою юбку — совсем как маленькая девочка.

— М-м-м... Меня рукоположили в прошлом году... Поэтому я и приехала в Вадстену. Экуменическая конференция — слышала, наверное? Ну да сегодня я решила прогулять — ради тебя.

Я вытянула руку как могла дальше и коснулась ее руки:

— Я рада, что ты зашла.

Поспешно взглянув на экран, она улыбнулась:

— И я рада. Думаю, мы могли бы задним числом отпраздновать твой день рождения. Я купила «наполеоны»...

Рассмеявшись, я выдула в ответ:

— Так ты до сих пор помнишь? Что я их заказывала каждый год себе в подарок?

— М-м-м... Со стороны Агнетиной мамы это было очень мило — устраивать нам дни рождения. Всем четверым...

— А помнишь, Тигровая Мария заказала себе корону, как у принцессы?

Глаза Элсегерд влажно блеснули, она отвела взгляд.

— Так мне поставить кофе? — спросила она. — Или сама справишься?

Включив мотор, я поехала в кресле на кухню.

И только много часов спустя, когда уже смеркалось, Элсегерд наконец смогла говорить о Тигровой Марии.

— Я думаю о ней каждый день. — Она снова принялась теребить юбку. — О том, что это моя вина...

Экран моего монитора оставался темным.

— Понимаешь — ты же ничего не могла поделать, не могла даже рассказать... А у Агнеты силенок было маловато, какой с нее спрос. Я была старше и здоровее вас всех — могла бы понять, что она же умрет...

Я выпустила на монитор несколько слов утешения, и они заплясали на экране:

— Ты пыталась. Я знаю, ты беседовала с заведующей, хоть нам ничего и не сказала.

Элсегерд скривилась.

— Она заявила, у меня нездоровые фантазии. Нет, ну ты представляешь себе? Она видела, как Тигровая Мария сперва перестала разговаривать, потом — есть, просто слонялась день за днем, улыбаясь своей бессмысленной улыбкой... И при этом утверждала, будто у меня — нездоровые фантазии!

Я вздохнула так глубоко, что текст съехал в самый низ экрана:

— Такова жизнь. Все по-прежнему. Таким, как мы, не дано решать, что правда, а что фантазия.

Элсегерд шмыгнула носом:

— Но я должна была сделать то же, что и этот Стефан, — заблокировать дверь, чтобы та тварь не могла войти. Должна была закричать, чтобы прибежала дежурная сестра...

— Не помогло бы. Она обычно сидела внизу, у малышей. Если бы даже она и услышала — все равно это слишком далеко. Он успел бы убежать, и никто бы нам не поверил.

Элсегерд наклонилась вперед и взяла меня за руку.

— Но ты-то знаешь, верно? Ты помнишь его, помнишь, что он вытворял? Хоть мы и не смели об этом и словом обмолвиться? Только молчали и молчали?

— Я помню.

Элсегерд облегченно вздохнула, лицо ее в сумерках мерцало серебром.

— Спасибо.

Я отняла руку.

— За что спасибо?

Элсегерд не ответила, и спустя мгновение я стерла свои слова с экрана. Я поняла, за что она меня благодарит.

И долго мы сидели и молчали, вспоминая Тигровую Марию.

Он идет сюда. Я слышу, как он поднимается по лестнице, бормоча себе под нос. Но я не хочу, чтобы он приходил. Пока что. Пока я не провела смотр всему тому, что я еще могу.