Не кормите и не трогайте пеликанов - Андрей Аствацатуров

Мы с Лугиным переглянулись.

– Всё… приплыли! – тихо прокомментировал Лугин. – Колобок закатился за лобок… Эх, на десять минут бы пораньше… Может, это, зайдем разрулим?

– Да вы что! – замахала руками Клавдия Степановна. – Совсем уже?! Ой, не знаю, мальчики…

Откровенно говоря, я вообще не понимал, почему мы все должны волноваться. Но на всякий случай тоже сделал скорбную физиономию.

– Еще услышу что-нибудь подобное, – раздавался из-за двери голос Никиты Виссарионовича, – вылетишь у меня из страны! Понял? А теперь – марш отсюда! Чтобы духу твоего здесь больше не было! Ты…

Он, видимо, начал постепенно успокаиваться, потому что заговорил тише, и мы могли различить только отдельные слова.

Лугин повернулся к Клавдии Степановне.

– Скандал, – произнес он упавшим голосом. – Чего теперь будет-то? Нас же всех, весь отдел… вместе с ним, под одну гребенку. Может… Давай, Аствац, все-таки зайдем…

– Может, обойдется? – неуверенно спросил я.

Лугин решительно двинулся к запертой двери.

– С ума сошли! – зашипела Клавдия Степановна и поднялась во весь рост со своего места. – Куда?! Я те зайду! Знаете что, мальчики… А ну-ка давайте-ка отсюда. Оба. От греха подальше. Вы ничего не слышали… я – тоже…

Но тут за нашими спинами послышался топот, и дверь, та, что вела в коридор, распахнулась. В приемную со всех ног влетела буфетчица Валя. Ее физиономия в рыжих кудряшках, обычно всегда светившаяся добродушием, выражала ужас, словно она только что увидела Михуйло, вооруженного бейсбольной битой.

– Виссарионыч у себя?! – громко крикнула она, ни к кому конкретно не обращаясь.

Мы с Лугиным расступились, пропуская ее к кабинету шефа.

– Куда?! – опомнилась Клавдия Степановна. Но Валя уже распахнула дверь и, встав в проходе, принялась голосить, тяжело дыша:

– Никита Виссарионыч… миленький… Беда! Там поварихе плохо, Лидии Иванне… Прямо на кухне. Упала и лежит!

– А чего ко мне?! – гаркнул в ответ голос Никиты Виссарионовича. – Скорую вызывай скорей, дура!

– Да уж вызвали… – она отступила на шаг, и в дверях появился Никита Виссарионович в расстегнутом пиджаке. Вслед за ним показался тот самый сириец. Это был молодой парень с глубоко посаженными темными глазами, семитским носом-рогаликом и густой черной бородой. На его белой футболке была изображена большая красная змея, разинувшая пасть.

– Здрась, – неуверенно произнес Лугин.

Никита Виссарионович коротко качнул головой.

– Так, парни, и ты, Валя, – скомандовал он. – Айда за мной. Посмотрим, что там.

– Клава, – он задержался у стола Клавдии Степановны и тряхнул несколько раз в воздухе указательным пальцем: – Позвони на вахту, чтоб пропустили. У тебя аптечка есть?

Клавдия Степановна вытянула руки по швам и твердо доложила:

– Нету, Никита Виссарионыч…

– Так заведи! – разозлился он. – Вишь, какие обстоятельства! Лугин! Идешь со мной! И ты – тоже…

Он легонько стукнул меня по груди указательным пальцем.

Тут я вспомнил, что не сдал ключ. Это означало, что тот, кто придет учить в аудиторию 114, туда не попадет. Но уйти было нельзя. Остаться, впрочем, тоже. Я еще вспомнил, что закрыл дверь аудитории только на один оборот и решил, что, постоянно думая о ключе, мы никогда не станем свободными, и всегда будем поворачивать его только однажды.

– Я тоже пойду! – вдруг объявил сириец, да так громко, что все мы вздрогнули и дружно повернули головы в его сторону.

– Что ты? – переспросил Никита Виссарионович, словно очнувшись.

– Я – тоже… – повторил араб с неожиданной твердостью в голосе. – Я медицинское училище кончал.

Лугин коротко хохотнул и выжидательно поглядел на шефа, словно приглашая его посмеяться. Но Никита Виссарионович оставался серьезен. Он сделал шаг к арабу, и лицо его потеплело:

– Вот, значит, как, да? Эскулап, значит? Ну, тогда давай… иди… покажи нам, эскулап, свое искусство.

“Эскулап” решительно направился в сторону выхода, и мы, толкаясь плечами, вышли вслед за ним.

У поварихи Лидии Ивановны, как оказалось, случился банальный обморок. Из тех, что часто случаются с крупными женщинами в душных помещениях. Эскулап-сириец – выяснилось, что его зовут Халиль, – растормошил повариху, привел в сознание и препроводил в приемную Никиты Виссарионовича. Там Клавдия Степановна ее заботливо уложила на диван и накрыла красным клетчатым пледом, а потом уселась за телефон отменять вызов скорой помощи.

Полчаса спустя мы сидели в кабинете Никиты Виссарионовича и пили армянский коньяк: Лугин, я, Никита Виссарионович и Халиль.

– Молодцом, – повторял Никита Виссарионович. Он смотрел на Халиля с такой нежностью, что можно было заподозрить самое невероятное. – Нет, ну правда, парни. Если молодцом – так уж молодцом!

Все как-то быстро опьянели, говорили громко, невпопад. Никита Виссарионович рассказывал анекдоты, Лугин ржал как лошадь и все время почесывал заросший подбородок. Я ругал российскую систему образования. Один только Халиль хранил молчание. Он обводил осоловелыми глазами кабинет Никиты Виссарионовича, китайское царство евроремонта, и блаженно улыбался.

– Колбаску, колбаску бери, – напутствовал его Никита Виссарионович. – И лимончик. Ты сегодня герой!

Халиль очумело кивал и продолжал улыбаться.

– Кстати, парни, – вдруг вспомнил Никита Виссарионович, – а вы чего приходили?

– Да мы… – начал было Лугин, но тут Халиль вдруг закрыл глаза и, свесив голову, стал медленно заваливаться с кресла. Мы с Лугиным дернулись его подхватить, но тело не удержали, и оно сползло прямо на ковер, очень аккуратно, произведя тем не менее легкий стук.

– Блин, – оторопело сказал Лугин. – У нас сегодня не институт, а какое-то обморочное отделение городской больницы.

Он привстал и сделал мне знак рукой:

– Давай-ка его за руки, за ноги и на диван.

– Погодите, – подал голос Никита Виссарионович, – не трогайте, пусть отлежится.

– Ну хоть на диван давайте…

Никита Виссарионович помотал головой и налил себе в стопку коньяка.

– Сядь, я те говорю…

Он поднес стопку ко рту и ловко ее опрокинул, даже не поморщившись. Потом поднялся, шагнул через распростертое на его пути тело и, подойдя к своему столу, на котором стоял деревянный орел, нажал кнопку коммутатора:

– Клавдия Степанна!

– Слушаю, Никита Виссарионович! – раздалось из динамика.

– У нас фотоаппарат есть?

– Не знаю, Никита Виссарионович, сейчас посмотрю. Вроде был где-то.

– Если нет – спустись на второй этаж, в лабораторию. Только скоренько, ладно? Да-да. И тазик где-нибудь захвати.