Свобода - Джонатан Франзен

За его спиной на барной стойке, заваленной немытой посудой, зазвонил телефон. «Уолтер Берглунд» — гласил определитель номера.

— Вот те раз, Уолтер, — ошеломленно сказал Кац. — И чего это тебе от меня понадобилось?

Вопреки всему его подмывало взять трубку: недавно он обнаружил, что скучает по Уолтеру; но в последний момент ему пришло в голову, что это может быть Патти. История с Молли Тремэйн научила его, что не следует пытаться спасти утопающую, пока сам не решишься утопиться. Потому он наблюдал с пирса, как Патти барахтается в воде и взывает о помощи. Что бы там она ни чувствовала, он не хотел об этом знать. Преимуществом бесконечных гастролей в поддержку «Безымянного озера» — под конец он мог во время концертов размышлять о чем-то своем, подсчитывать гонорары, думать о наркотиках и сожалеть о том, что наговорил в последнем интервью, не нарушая ритма и не пропуская ни единого аккорда, — было то, что слова песен утратили всякое значение и перестали вгонять его в ту тоску (по Молли, по Патти), которую он испытывал, когда писал их. Он даже думал, что гастроли изгнали тоску и из него самого. Но поднимать трубку звонящего телефона не собирался.

Автоответчик, впрочем, он проверил.

Ричард? Это Уолтер, Уолтер Берглунд. Может, ты этого не услышишь, ты, наверное, даже не в Америке, но я подумал, может, ты будешь в городе завтра. Я еду в Нью-Йорк по делам и хотел бы кое-что с тобой обсудить. Прости, что звоню в последний момент. Просто хотел узнать, как ты. Патти тоже передает привет. Надеюсь, у тебя все в порядке.

Чтобы удалить сообщение, нажмите клавишу 3.

Кац уже два года не говорил с Уолтером. Когда пауза в их общении очевидно затянулась, он решил, что Патти — то ли по глупости, то ли в минуту раскаяния — поведала мужу о произошедшем на Безымянном озере. Феминистические наклонности Уолтера и извращенные двойные стандарты заставили бы его вскоре простить Патти и возложить на Каца всю вину за предательство. Это, конечно, было забавно: в остальном неустрашимый Кац по-прежнему побаивался Уолтера и преклонялся перед ним. Отказав Патти, пожертвовав собственным удовольствием и жестоко разочаровав ее, чтобы сохранить их брак, Кац мгновенно вознесся на уолтеровский уровень совершенства, но все, что он получил взамен, — зависть к другу за бездумное обладание собственной женой. Он уговаривал себя, что, оборвав все контакты с Берглундами, делает им одолжение, но втайне боялся услышать, что у них все хорошо и спокойно.

Кац не мог сформулировать, что Уолтер значит для него. Привязанность его была так сильна во многом потому, что возникла в крайне восприимчивом подростковом возрасте, когда личность еще до конца не сформировалась. Уолтер просочился в его жизнь прежде, чем Ричард захлопнул дверь, ведущую в мир обычных людей, и связал свою судьбу с лузерами и отщепенцами. Уолтер, конечно, и сам был необычным: безнадежно наивный и в то же время проницательный, упрямый и эрудированный человек. Все усложнилось с появлением Патти, которая была еще необычнее Уолтера, хотя и пыталась в течение долгого времени доказать обратное, а потом усложнилось еще сильнее, когда Кац понял, что привязан к Патти не меньше, чем Уолтер, а к Уолтеру — гораздо сильнее, чем Патти. Это было странно. Встреча после долгой разлуки с Уолтером согревала сердце Каца сильнее, чем встреча с кем-либо еще. В этом чувстве было не больше сексуальности, чем в стояке, который появлялся при первом долгожданном вдохе кокаина или когда внезапно сходился пасьянс на компьютере. Но определенная химия в этом все же присутствовала. Это чувство определенно настаивало на том, чтобы называться любовью. Кац радовался, видя, что семья Берглундов растет, радовался тому, что знает их, радовался тому, что где-то там, на Среднем Западе, они живут своей славной жизнью и к ним можно заехать, если у него самого все идет не совсем славно. А потом он все разрушил, позволив себе провести ночь в летнем домике с бывшей баскетболисткой, знающей толк в узких тропках возможностей. В одну ночь теплый мирок, бывший его убежищем, провалился в горячий и жадный микрокосм вагины Патти. Он до сих пор не мог поверить, что период доступа туда был так скоротечно краток.

Патти тоже передает привет.

— На хрен, — сказал Кац, поедая гирос.[49]

Но, стоило на смену голоду прийти глубокому желудочному недовольству способами его удовлетворения, он перезвонил Уолтеру. К счастью, тот сам взял трубку.

— Ну что? — спросил Кац.

— А ты что? — парировал Уолтер с тошнотворным дружелюбием. — Скачешь туда-сюда?

— Ага, электрическое тело пою. Лихие времена.

— Все танцуешь.

— Точно. По камере окружной тюрьмы в Майами-Дейд.

— Да, я читал. Что ты забыл во Флориде?

— Телку из Южной Америки. Принял ее за человека.

— Да, я и подумал, что это все из-за репутации. Чтобы ее поддерживать, приходится идти на крайности. Помню, мы говорили об этом.

— Ну, мне уже, к счастью, не приходится об этом думать. Я соскочил.

— В смысле?

— Снова строю террасы.

— Террасы? Шутишь? Что за бред! Ты же должен громить гостиничные номера и писать свой самый мерзкий хит!

— Я устал. Занимаюсь достойным трудом.

— Но ты же зря тратишь свое время!

— Следи за языком. Я могу и обидеться.

— Правда, Ричард, ты же талантище. Нельзя же все бросать только из-за того, что людям случайно понравился один из твоих альбомов.

— Талантище. Типа как монстр в крестиках-ноликах. Мы вообще-то о поп-музыке говорим.

— Ого, — сказал Уолтер. — Не то я ожидал услышать. Думал, что ты пишешь новый альбом и готовишься к очередным гастролям. Знал бы, что ты строишь террасы, позвонил бы раньше. Не хотел тебя беспокоить.

— Да ладно, какое там «беспокоить».

— Ну ты же не звонил. Я думал, что ты занят.

— Mea culpa.[50]Как вы там поживаете? Все в порядке?

— Более-менее. Ты же знаешь, что мы переехали в Вашингтон?

Кац закрыл глаза и подхлестнул свои нейроны, чтобы те выдали ему соответствующее воспоминание.

— Да, — сказал он наконец. — Кажется, знаю.

— В общем, тут все непросто. Поэтому я и звоню. У меня есть для тебя предложение. У тебя есть время завтра днем? Ближе к вечеру.

— Вряд ли. Может, утром?

Уолтер объяснил, что завтра в полдень встречается с Робертом Кеннеди-младшим, а вечером должен вернуться в Вашингтон, чтобы в субботу утром вылететь в Техас.

— Мы могли бы поговорить по телефону, но моя помощница очень хочет с тобой познакомиться. Ты будешь работать именно с ней. Не хочется отнимать у нее все удовольствие.