Лакомый кусочек - Маргарет Этвуд

— Какое красивое серебро! — сказала она Тревору.

— Да, да, не правда ли? — он улыбнулся. — Все серебро фамильное, как и фарфор. Фарфор, по-моему, тоже божественно красив — никакого сравнения с современными штампованными изделиями.

Мэриан внимательно посмотрела на свою вилку, украшенную затейливым орнаментом из цветов, фестонов, завитушек и зубчиков.

— Прелестно, — сказала она. — Боюсь, я вам доставила слишком много хлопот.

Тревор просиял: Мэриан явно попала в точку.

— Какие там хлопоты! Хорошо и красиво питаться — это очень важно, так я считаю. Большинство людей ест только для того, чтобы поддерживать свои силы. Я против этого. Вам нравится соус? Он собственного приготовления. — Не дожидаясь ответа, Тревор продолжал: — Я не признаю готовые соусы, они все на один вкус. Я покупаю свежий хрен на рынке возле набережной, но, конечно, достать в этом городе свежие креветки почти немыслимо…

Он склонил голову набок, словно прислушиваясь, потом вскочил с кресла и унесся в кухню. Тогда Фишер, не произнесший ни слова с тех пор, как они сели за стол, открыл рот и начал говорить. Есть он при этом не перестал, и процессы поглощения пищи и извержения слов сочетались в едином ритме, похожем на ритм дыхания: Фиш, как решила Мэриан, автоматически регулировал эти процессы, и это было очень важно; Мэриан подумала, что стоит ему отвлечься и задуматься о своем дыхании или питании, как произойдет катастрофа: вот будет номер, если креветка, да еще политая соусом с хреном, застрянет у него в дыхательном горле! Мэриан смотрела на Фиша как зачарованная. Стесняться ей было некого: глаза Фиша были закрыты. Казалось, вилка попадает ему в рот при помощи особого механизма или рефлекса, интересно, как это происходит? Может быть, от вилки исходят ультразвуковые волны, как у летучей мыши, а бакенбарды Фиша действуют как антенна? Фиш не растерялся, даже когда Тревор убрал его тарелку с остатками салата и поставил на ее место бульон; он только на секунду открыл глаза и, убедившись, что вилкой суп не зачерпнешь, взял ложку.

— Что касается предложенной мной темы, — начал он, — то, по всей видимости, ее не утвердят: университет у нас весьма консервативный. Но даже если ее не пропустят в университете, я могу разработать ее для какого-нибудь журнала — ни одна человеческая мысль не пропадает впустую. Сейчас время такое: печатайся, не то тебе крышка. Если меня не напечатают здесь, я опубликуюсь в Штатах. Мой замысел опрокидывает все прочно установившиеся понятия и формулируется следующим образом: «Мальтус и творческая метафора». Разумеется, Мальтус — всего лишь символ того, что я собираюсь доказать, то есть существование теснейшей связи между приростом населения в течение последних двух-трех столетий, особенно восемнадцатого и первой половины девятнадцатого, и изменением в подходе литературоведа к поэзии — и, следовательно, с изменением творческого метода самих поэтов и, в сущности, любой творческой личности; моя теория справедлива в отношении всех искусств. В своей работе я буду нарушать установившиеся границы и изучать разные отрасли искусства, а также смежные науки — экономику, биологию, литературоведение. Сейчас наблюдается тенденция к узкой специализации, да, к узкой специализации, и в результате многое выпадает из поля зрения исследователя. Разумеется, я прибегну к статистике и диаграммам. Пока что я занят отправными точками: обдумываю теоретическую базу, нахожусь на первой ступени исследования, просматриваю работы древних и новых, авторов…

К бульону был подан херес. Фиш протянул руку, нащупывая свой бокал, и чуть не опрокинул его.

Мэриан оказалась под перекрестным огнем: Тревор, усевшись на место, стал рассказывать ей о бульоне, прозрачном и благоуханном; о том, как он медленно и терпеливо кипятил бульон на маленьком огне, доводя его до совершенства. Тревор был единственным, кто смотрел на нее, и она чувствовала себя обязанной платить ему тем же. Дункан не обращал ни на кого ни малейшего внимания; Фиш и Тревор, казалось, ничуть не смущались тем, что говорят одновременно. Они явно привыкли к этому. Она поняла, однако, что можно время от времени просто кивать головой и улыбаться, глядя на Тревора, но слушая Фиша, развивавшего свою теорию:

— Видите ли, в то время как населенность — точнее, плотность населения на квадратную милю — была низкой, а детская смертность и смертность в целом — высокой, деторождение ставилось превыше всего. Человек находился в гармонии с природой, с ее циклическими ритмами, и сама земля требовала от него высокой урожайности: «Плодитесь и размножайтесь!» — если помните…

Тревор вскочил и забегал вокруг стола, собирая тарелки. Его речь и жесты с каждой минутой убыстрялись; он выскакивал из кухни в гостиную и снова исчезал, словно кукушка в часах. Мэриан бросила взгляд на Фиша. Борода его лоснилась от бульона: очевидно, он все же иногда проносил ложку мимо рта. Вообще он походил на младенца с бакенбардами, сидящего на высоком стуле. Мэриан подумала, что было бы неплохо повязать ему нагрудник.

Тревор в очередной раз появился с чистыми тарелками и опять исчез. Сквозь бормотание Фиша она слышала, как Тревор гремит на кухне посудой.

— И вот, — продолжал Фиш, — в те времена поэт тоже считал себя естественным производителем; его поэма была, если можно так выразиться, яйцом, оплодотворенным музами или, точнее, Аполлоном; отсюда и термин «вдохновение», то есть введение дыхания малыми дозами, по капле; оплодотворенная поэма проходила сначала стадию созревания, зачастую довольно длительную, и, когда наконец была готова к появлению на свет божий, поэт разражался ею — нередко в ужасных муках. Таким образом, процесс художественного творчества был по своей сути подражанием Природе, тому естественному процессу, который был наиболее важен для продолжения человеческого рода. Я имею в виду деторождение. Да, деторождение. А что происходит в наши дни?

Что-то зашипело, и на пороге возник Тревор — он стоял в драматической позе, держа в каждой руке по пылающему голубому мечу. Никто, кроме Мэриан, даже не повернул в его сторону головы.

— Боже мой! — сказала она с восторгом. — Как эффектно!

— Не правда ли? Фламбе — мой любимый кулинарный прием. Это, конечно, не настоящий шиш-кебаб, тут скорее французский уклон, уход от греческой вульгарности…

Он ловко снял шиш-кебаб с вертела, и тарелка Мэриан наполнилась мясом. Теперь она попалась. Надо что-то срочно придумать. Тревор налил вина, сказав при этом, как трудно найти в магазинах хороший испанский портвейн.

— Сегодня, как я сказал, общество настроено против деторождения. «Контроль рождаемости — прежде всего, — говорят нам, — человечеству надо опасаться демографического, а не атомного взрыва». Одним словом, сплошное мальтузианство, только теперь войны уже не обеспечивают значительного сокращения населенности. В этом контексте легко заметить, что расцвет романтизма…

Появились новые блюда: рис со специями, пряный соус, неопознаваемые овощи. Тревор пустил их по кругу. Мэриан взяла ложку темно-зеленой овощной массы и положила ее на язык, как бы принося жертву рассерженному божеству. Жертва была принята.