Зримая тьма - Уильям Голдинг

— Так скажи мне, откуда он узнал, что я ищу истину? Где это написано на мне? На лбу, как знак касты? Или ритуальные порезы на щеках? Забудь про все эти ярлыки — ясновидение, второе зрение, экстрасенсорное восприятие, дар — он просто знал! И пока мы с ним шли, я обнаружил… Вот в чем суть: я обнаружил, что не он говорил, а…

Эдвин сделал паузу с самым таинственным видом, на который только была способна его открытая натура.

— Сим, ты не поверишь! Говорил не он, а я!

— Ну разумеется!

— Нет, нет, не за себя! За него! Я каким-то образом находил за него слова… и ни разу не запнулся…

— Ты никогда не запинаешься. У нас с тобой языки, как говорила моя мать, подвешены посередине и болтают обоими концами.

— Именно так! Именно так! С одного конца — он, с другого — я. А потом… мы шли по гравийной дорожке к еще не срубленным вязам, накрапывал дождь, и ветер то поднимался, то стихал…

Эдвин умолк, встал со стола, засунул руки глубоко в карманы. Пальто на нем запахнулось, словно занавес.

— …Я говорил не одними лишь словами.

— Пел, наверное.

— Да, — подтвердил Эдвин без малейшей улыбки. — Именно пел! Вернее, я испытал нечто большее, чем могут выразить слова. Испытал прямо тогда.

Маленький негритенок прижался лицом к витрине, заглянул в непроницаемые недра магазина и побежал прочь. Сим снова посмотрел на Эдвина.

— Всегда наступает момент, когда я вынужден с тобой соглашаться. Разве ты не понимаешь, Эдвин, что я опутан правилами хорошего тона? Я никогда не мог сказать тебе в лицо, что на самом деле обо всем этом думаю.

— Я хочу, чтобы ты пошел со мной. Туда, в парк.

— У тебя назначена встреча?

— Он будет там.

Сим провел ладонью по лысине, потом раздраженно встряхнулся.

— Я не могу из-за пустых прихотей бросать магазин. Сам знаешь. А Рут ушла за покупками. Я никак не смогу уйти до тех пор…

Зазвонил колокольчик — конечно, это была Рут. Эдвин торжествующе обернулся к Симу:

— Видишь?

Теперь Сим всерьез разозлился.

— Банальное совпадение!

— Все одно к одному. Доброе утро, Рут.

— А, Эдвин!

— Все тратишь деньги, дорогая?

— Да так, по мелочи. Ничего серьезного.

— Я как раз объяснял Эдвину, что не могу оставить магазин.

— Почему не можешь? Сходи перекуси. Я с удовольствием посижу вместо тебя.

— Теперь-то видишь, мой дорогой Сим? Конечно, банальное совпадение!

Когда Сима понукали, он становился упрямым.

— Не хочу я никуда идти!

— Пройдись с Эдвином, дорогой. Свежий воздух тебе только на пользу пойдет.

— Никогда мне он не шел на пользу. И теперь не пойдет.

— Вставай, вставай!

— Не понимаю, чего ради… Ладно, Рут, если придут от Грэма, скажи им, что Гиббон у нас все-таки неполный. Отсутствует один том «Произведений разных лет». Но зато есть полный «Упадок и крушение…» в хорошем состоянии.

— Первое издание.

— Цена за «Упадок» как договорились. На остальном новые ценники.

— Я запомню.

Сим надел пальто, шарф, шерстяные перчатки, мягкую шляпу. Они бок о бок зашагали по Хай-стрит. Часы на башне Культурного центра пробили одиннадцать, и Эдвин кивнул в их сторону.

— Вот здесь я его и встретил.

Сим не ответил, и они молча прошли мимо Культурного центра, на кладбище при котором еще оставались кое-какие надгробья. «Харольд Кришна», «Чанг и Детани — готовое платье», химчистка Бартолоцци, китайская закусочная «Мамма Миа». В дверях бакалейной лавки Сунда Синга один из братьев Синг певуче разговаривал с белым полицейским.

Храм и новая мечеть. Закрытый на ремонт Клуб либералов, стены исписаны и изрисованы сверху донизу. Не ходи стадом. Война чернозадым. Фагглстон — ремонт обуви.

Эдвин обогнул сикхскую женщину в цветастом наряде, частично скрытом под плащом. Ярдов двенадцать Сим пробирался за ним среди белых мужчин и женщин, ожидавших автобуса. Эдвин сказал через плечо:

— Когда я приехал после войны, все было по-другому, правда? Лондон еще не наползал на нас со всех сторон. Гринфилд был зеленой деревушкой…

— Да, если зажмурить один глаз. Викарием был Понсонби. Значит, ты здесь встретил своего человека.

— Я хотел взглянуть на деревянную скульптуру юного Стивена. Он делает успехи — правда, пойдет не слишком далеко. Но хоть какая-то польза от того, что это место переделали в Культурный центр. Там еще была выставка, как его, который насекомых фотографирует. Ты понял, о ком я говорю. Потрясающе. Ах, да — детский драмкружок репетировал эту вещь Сартра… ну, знаешь… «За запертой дверью» — в этом, в северном приделе…

— Ты имеешь в виду северный неф, где раньше хранили утварь для причастий.

— Ну, Сим, старая ты калоша! Ты даже никогда не причащался! Не забывай, что мы — многорасовое сообщество, и все религии суть одна.

— Попробуй сказать это в мечети.

— Что я слышу? И ты теперь ходишь стадом?

— Не ругайся. Этот человек…

— Я его встретил как раз там, где… нет, не там. Купель была с другой стороны. Но он стоял под западным окном, рассматривая одну из древних надписей.

— Эпитафий.

— Видишь ли, я преподаю литературу. И живу литературой. В сущности, вся школа ею живет. Вчера, после этой встречи, я внезапно подумал, когда рассказывал о хрониках Шекспира, — Господи, вот почему он не заботился о том, чтобы печатать все это барахло! Понимаешь, он знал. Должен был знать, правда?

— «Венера и Адонис». «Лукреция». И еще сонеты.

— Молодой человек, буква убивает. Кто это сказал?

— Ты нашел это среди напечатанного.

— Время от времени мы с ним умолкали. Я имею в виду, совсем умолкали. Во время одной из таких пауз мне пришло кое-что в голову. Понимаешь, эти мерзкие самолеты убили тишину; и я подумал, что если, если он сам, или мы вместе могли бы найти место, где сохранилась абсолютная тишина… думаю, потому-то он и пошел в Культурный центр. Искал тишину — и, конечно, не нашел. Так что мы не все время говорили. То есть я говорил. Ты когда-нибудь замечал, что я очень много говорю — настоящее недержание речи, разговор ради разговора? Так вот, этого не было. В тот момент не было.

— Ты рассказываешь о себе, а не о нем.

— Но в том-то все и дело! Какую-то часть времени я… в общем, я говорил на Ursprache.[13]