Против неба на земле - Феликс Кандель

– Я пришел скачком в эти края‚ а они притерпелись. Вы притерпелись‚ люди!..

"Коты тоже притерпелись, – соглашается Корифей. – На дармовой пище. А это опасно…"

– Мне есть что терять, – продолжает его хозяин. – Не выучил еще этот язык. Не побывал возле змеиного камня. Не встретил окунающихся на заре. Не завершил борьбу с силами нечистоты. Вторая мировая нас обошла. Обойдет ли Третья?..

Нет ответа на этот вопрос. У котов тоже нет.

Посреди ночи говорит Корифею:

– Сочинителя следует судить за нанесение ущерба. Тем‚ кого он обворовал при жизни и запихнул под обложку. За страдания‚ нанесенные героям‚ которых породил и не уберег.

Кот отвечает на это: "Ты и меня породил. Терпи теперь‚ чеши за ухом‚ выделяй долю молока и лакомств"…

…всем и каждому, кому о том ведать надлежит! Называйте сочинителя истинными его именами. Масень Афанасий – называйте его. Ланя Нетесаный. Горох Капустин сын Редькин. Гришка Неупокой. Пинечке, в котором пел Бог. Реб Шабси и реб Иоселе. Устраивайте день встречи родившихся под его обложками, которых он жалеет и жалует, мучается их муками, горюет, когда они погибают в мире вымышленных страданий…

Для котов это сложно, даже с пояснениями, но сочинителя уже не остановить. Учеников у него нет, и вся премудрость достается шерстистому собеседнику:

– В сущности, к чему сюжеты? Звездам не нужен сюжет в мировом порядке. Луне не нужен. Скале в ее отрешенности. Маловидной тропе в лесу. Дереву на опушке. Луговой траве. Разве что ручью…

…сюжет у ручья не свой. Сюжет у ручья от ложа‚ ему уготованного. Крутые изгибы‚ плавные повороты‚ травные переплетения на пути‚ одинокий камушек на перекате влияют на его напевы, умножают случайности, порождают неожиданности. Так и строка – ложе‚ заполненное словами‚ которые протекут по нему в чистоте и прозрачности замысла, отзвучат переливчатым, через край, звуком…

Перетасовать слова, буквами взболтать в стаканчике, фишками выкинуть на бумагу, чтобы разложились в ряд, выказали случайное или потаенное. Залить строку доверху, как медом заливают чашу, чтобы весомо легла на лист – не сдвинешь.

Корифей не возражает: залить так залить.

– Этот рассказ ты сделал, – уверяла его подруга и плакала, когда он обижался: – Сделал, сделал, стачал из лоскутков… – И назавтра, после прочтения, сияя восторгом: – Эту страницу ты выдохнул…

Возвращается в комнату, садится за стол, чтобы поработать до рассветной бледноты над водами, когда растуманятся наконец горизонты, собрать затем вещи, присесть с Корифеем перед дорогой.

Радость последней строки, радость и проклятие. На титульном листе выведено заглавно: "По свежести времен"…

"…о беда‚ плача достойная!..

Народ бежал в поисках покоя и пропитания. Чадородие оскудевало. Города залегали в расхищении от своих с иноземцами. Собак ели‚ кошек с мышами‚ ремни грызли, варили похлебку из соломы, на рынках выкладывали на прилавки вареное человечье мясо; сгинувших погребали в скудельницах без счета. Скорбь великая‚ вражда несказанная‚ ересь и шатание в людях‚ но сподобился некий сиделец страшного видения в полуночи: снялась с дома крыша‚ свет облистал комнату‚ явились два воина – ликом грозны‚ требуя покаяния с очищением: "Навыкните творить добро"‚ дабы не было государству конечного погубления. В столице сделали выбор‚ крест целовали юноше на долгие столетия – и стало так.

Век катился колесом к нескорому согласию‚ смертоносная моровая язва; спор стал за правду‚ против лютерской‚ кальвинской и папежской ереси: как веру держать и как персты слагать. Сажали непокорных на цепи, били батожьем за неистовое прекословие, голодом морили в земляных ямах, жгли в срубах "за великие на царский дом хулы"; нечестивым резали носы за курение смердящей вони. Лиховали на дорогах атаман Баловень‚ поп Ерема с шишами‚ атаман Груня‚ старица-богатырь Алена; свистела кистенем по головам Танька Ростокинская‚ губительница примосковных слобод.

Заблистала в небе комета‚ похожая на метлу. Озеро заревело медведем. Родник изошел кровью. Год подступал звериным числом‚ ожиданием конца дней‚ и двадцать второго июня года шестьсот шестьдесят шестого‚ в пятницу‚ на Петров пост‚ в час шестой "солнце померче‚ тьма бысть‚ луна подтекала от запада‚ гнев Божий являя"‚ но про то не везде узнали.

Да и кому было знать? Десятый человек остался на царстве с того лиха; живыми сохранились такие, что за печью сидели, и сыскать их было не можно…"

3

Горе тому, кого тревожат по ночам смутные лики прошлого. Счастье тому, кто не видит снов в своем незамутненном существовании. У кромки горькой воды – на краю сновидений – застыл некрупный мужчина, кричит в темную даль яростным посланцем Небес:

– Неразумные! Дети неразумных! Где ухо, внимающее укорам?.. Очерствели! Все очерствели!..

Шпильман оказывается рядом. Шпильман его спрашивает:

– Это вы кому?

Отвечает:

– Это я всем. Покричу и полегчает.

Смотрит цепко, как оценивает:

– У меня возникло желание. Завести разговор. Возражения есть?

– Возражений нет.

Протягивает руку, представляется учтиво:

– Бывший ученый. Ученый-облученный. Прибыл в здешние места, дабы исследовать ход событий. Изучить народонаселение, раздраженное соблазнами и невзгодами. Оценить каждого по делам его, вознести восхваления тем, которые… кото-рые…

Сплевывает. Пришепетывает. Крутится на ноге. Кричит во мрак:

– Неприкаянные, внуки неприкаянных! Научитесь молчать! Молчать хотя бы научитесь!.. – Щурит на Шпильмана глаз: – Сердобольный? Чутко отзывчивый?

Шпильман соглашается себе на удивление:

– Вроде бы…

Тот этим доволен:

– Если так, тебе понадобятся люди, о которых следует позаботиться. Калечные. Убогие. Шествующие по путям заблуждений. Мы их поставим. В нужном количестве. В оговоренные сроки.

– Возможное дело, – говорит Шпильман. – И что дальше?

– Дальше? – удивляется. – Бери меня под руки. Усаживай за стол. Угощай кофе. Вот что полагается дальше.

– Ради Бога! – говорит Шпильман. – Вот стул. Вот кофе с бутербродом. Может, полежать захочется? Вот и скамейка.

Сидят за столиком. Смотрят друг на друга. К стойке прикипел пьяненький турист, взывает без надежды: "Гюнтер платит за всех…" Джип с солдатами катит по кромке воды. "Шими, – остерегает Шула, – не заплыви в Иорданию, Шими". – "Когда это я заплывал?.." Беленькая востроносая девочка проговаривает под каждый поскок: "Лена ленится, а Женя женится… Катя катится, а Петя пятится…" Некто седой, упитанный, с виду благообразный, проскакивает верхом на палочке, тряся отложной щекой: "Имею право. Недоскакал в детстве…" Женщина в панамке подкрадывается к столику, щеки нарумянены, губы подведены кармином, глаза беспокойны под крашеными ресницами. Веером раскидывает листки – голубая бумага в линеечку: