Красные волки, красные гуси - Мария Галина

– Это ты ничего не розумиешь, – сказала она сердито. – Ты и не работал по-настоящему никогда. Вон какие пальцы белые. Ты кем в городе был?

– Наборщиком.

– Это что такое? – Она прыснула в кулак, непонятное слово показалось ей смешным.

– Ну, буквы. Есть специальная рама, туда ставят буквы. Надо, чтобы быстро. Они из свинца. Свинец вредный.

– У нас грузила из свинца, – сказала она, – и ничего они не вредные. А зачем буквы?

– Чтобы печатать книжки. Газеты.

– Зачем нужно так много книг? Вы что, городские, все время читаете?

– Есть буржуазная литература, – сказал он непонятное, – а есть наша. Пролетарская. Я печатал прокламации. И труды товарища Троцкого. А ты вообще умеешь читать?

– Нет. – Она удивилась. – Зачем? Отец Йожка умеет читать. И писать. Ему положено.

– Ну вот, у него есть печатная книга…

– Вовсе нет. У него писаная книга. Оно так и называется – Писание. Потому что от руки писано.

– Вы тут какие-то совсем отсталые, – сказал он. – Я видел, у тебя в хате в красном углу сплошное мракобесие.

– У нас нет никаких бесов, – обиделась она, – у нас святые висят. Святой Николай, и Прасковья, и Святой Христофор… Пойдем, пойдем, я тебе покажу.

Она взяла его за здоровую руку и потащила к дому. Он вежливо вытер ноги о половичок, но мама, которая месила тесто, все равно поглядела на него неодобрительно и поджала губы. Под иконами теплилась лампадка, а над Святой Прасковьей висело расшитое полотенце, все, как положено.

– Это и есть мракобесие, – сказал он укоризненно, уже когда вышел на крыльцо. – Один обман. Поповщина. Иконы, это и есть мракобесие. Как можно молиться человеку с собачьей головой?

Она торопливо перекрестилась.

– Это же Святой Христофор. Он псоглавец, – терпеливо пояснила она. – Они живут там, далеко на севере, там холод и вечная ночь, и поземка свищет… И они дикий народ, псоглавцы, и свирепые до ужаса, а святой Христофор был самым из них свирепым, а потом встретился ему на пути Христос в образе младенца, и Святой Христофор сжалился над ним и перенес его через ручей, и постигло его Божье слово…

– Я ж говорю, бабьи сказки, – презрительно сказал он.

– Ты просто не знаешь.

– Знаю. – И сухо добавил: – Мой отец был попом. Священником.

– А ты с ним не ладишь, ага? – поняла она.

Он промолчал, и ей стало его жалко.

Приближался Яблочный Спас, и кругом летали тяжелые одурелые пчелы. Столбы солнечного света стояли меж белеными стволами плодовых деревьев. Слышно было, как в камышовой заводи плеснула тяжелым хвостом рыба. Дверь в хату чернела прямоугольным зевом, и только если присмотреться, становился виден трепещущий, бледный огонек лампады.

– Псоглавцы живут на севере, – терпеливо повторила она, – сама я не видела, но батя видел убитого песьего человека, когда был совсем еще молодой. Иногда, в крещенские морозы, вокруг месяца делается хрустальное кольцо. Тогда они выходят из своих ледяных укрытий, идут в человеческие деревни. Иногда даже добираются до нас. Они режут скот. Как волки. Потому и чудо, что такой, как они, обратился к Богу.

– Бабьи сказки, – повторил он, – ты еще расскажи про русалок.

– Владек-дурачок, думаешь, он почему дурачок? Он в плавнях купался, а русалка его к себе возьми и потяни. И щекочет, щекочет. Его отбили, но он умом-то и тронулся. А русалок тут полно, но к берегу они редко подплывают, только на Иванов день. Тогда можно слышать, как они смеются.

– Вот выдумщица, – сказал он уже по-доброму.

– И ничего я не выдумщица. – Она отбросила со лба русую прядку. – Мир чудесный. Дивный. И русалки есть, и навки в лесу. А в плавнях дальше есть островок, на нем живут зеленые люди.

– Совсем зеленые?

– Совсем. Как трава.

– И ты их видела?

– Да. – Она важно кивнула головой. – Они иногда приплывают сюда на лодках.

– И давно они тут живут? – спросил он лениво.

– Давно… Еще при бабке моей бабки поселились. Или раньше.

– Может, они прилетели к нам с Марса или с Венеры? Товарищ Богданов, – сказал он, – утверждает, что на других планетах могут жить люди, подобные нам.

– Они ж зеленые! – терпеливо сказала она.

– Цвет кожи для коммуниста не имеет значения.

– Они из-под земли вышли, – сказала она, сорвала травинку и стала ее грызть. – Из-под горы. Там, далеко, за рекой есть гора, а в ней такие ходы.

– Тоннели?

– Тонули? Нет, приплыли на лодках.

– Смешно, – сказал он, – хотел бы я на них посмотреть.

– Так посмотришь. Они на Покрова обычаем приезжают. За яблоками и медом. У них не водятся пчелы. И яблони не растут.

* * *

А вечером, когда закат лег красным на беленые стены хаты, пришли еще тихие люди. Мужчина, женщина и двое детей. Мальчики. Мужчина держал женщину за руку, и мальчики, бледные и серьезные, держались за руки. Младшему было лет семь. У них были сбитые босые ноги. А женщина была в городском сером платье, подол его запылился.

– Нам сказали, – сказал мужчина, – вы перевозите на другой берег.

Батя молча кивнул.

Мужчина, бледный, с тонкой талией и широкими плечами, полез в карман городского сюртука и достал часы на цепочке. Последние солнечные лучи играли на желтой крышечке.

– Вот, – сказал он, – больше у нас ничего нет.

– Ой, бедные, – сказала мама, стоя в дверях, – вот намучились.

Но в дом она их не позвала. Мама никогда не звала тихих людей в дом, потому что по ним ползали насекомые, которые гложут человека в войну и разруху.

Поэтому она вынесла им кружку молока и теплую краюху хлеба, и женщина сидела на бревнах и смотрела, как пьют мальчики, по очереди, передавая друг другу кружку руками в цыпках. У женщины светлые тонкие волосы стояли вокруг головы нежным нимбом, позолоченные закатом. Янка видела, что женщине тоже хочется молока, но она ждет, когда напьются мальчики, а другую кружку мама не вынесла. Тем, кто приходил вечером, она выносила только одну кружку, всегда одну и ту же.

Вышел из сарая Никодим, привалился плечом к стене, поглядел мрачно.

Потом сказал с вызовом:

– Здравствуйте, товарищи.

– Мы тебе не товарищи, мерзавец, – тихо сказал мужчина, разглядев накинутую на плечи кожаную куртку, на которую Янка поставила заплатку. У мужчины натянулась кожа на скулах и обозначились сжатые челюсти, и он сделал какое-то короткое движение, словно хотел укусить.

– Вы… – сказал Никодим и тоже стал белым с голубизной, как стена хаты, – буржуазные недобитки, вы… Да я таких…