Детство Левы - Борис Минаев

…Только здесь, в «Красной Пресне», на утренних сеансах могли крутить подряд — друг за другом! — фильмы про индейцев немецкой студии «Дефа» (с культуристом Гойко Митичем) или вдруг какой-нибудь случайно попавший в наш кинопрокат «Стадион Уэмбли»: абсолютно молчаливый, загадочный британский детектив с молчаливыми — опять же — сценами любви, во время которых зал погружался в тихое восторженное шипение, прерывание свистом.

Только здесь мы могли посмотреть то, на что в других местах нас просто не пускали — занудные и страшные японские саги о каратистах (типа «Семь самураев» или «Гений дзю-до»), великую «Золотую пулю» (здесь я смотрел её раза три), да ещё какую-нибудь итальянскую муру с бесконечными поцелуйчиками и раздеваниями. Родись я лет на десять раньше — много ещё хорошего мог бы показать мне этот мрачный, любимый и родной кинотеатр «Красная Пресня», но… Но наступала другая эпоха, и советский ширпотреб, которого становилось всё больше и больше — вытеснял с экрана настоящее старое кино.

Расположен был кинотеатр «Красная Пресня» на Мантулинской улице. Сейчас это страшно модное место: международная гостиница, Экспоцентр, эстакада, а раньше улица была совсем пустая, тихая, и всех достопримечательностей — только и было что старый Краснопресненский парк культуры и отдыха… да ещё этот маленький кинотеатр.

В соседстве с парком как раз и было его единственное преимущество. Возле огромных старых дверей клубились стайки подростков, собирались большие разношёрстные компании, стояли мужики с пивом. На пятачке возле касс, перед малой афишей, происходило планирование жизни, а это, как я узнал впоследствии, есть важнейшая составная часть нашего существования…

Но это — по воскресеньям, в хорошую погоду.

А хмурыми буднями сюда забредали также школьники и школьницы, чтобы отсидеть положенные полтора часа на киносеансе, а потом долго гулять, или даже кататься на лодке, есть мороженое, обниматься, громко хохотать и вообще жить в своё удовольствие.

Были здесь и мамы с колясками, и пенсионеры с палочками, и собаководы с собаками, и просто всякий разный сброд.

Парк собирал под свои кроны любителей праздности.

И эта счастливая праздность отбрасывала ласковую тень на соседнее мрачно-жёлтое здание с грязной афишей на боку.

Однажды пошли мы смотреть в «Красную Пресню» что-то наше, знакомое, любимое — то ли «Золотую пулю», то ли «Верная рука — друг индейцев», а то ли вообще что-то такое невообразимое, неожиданно выплывшее из глубин кинобудки, забытое там киномехаником с незапамятных времён — с удивительным названием типа «Скупой платит дважды». Фильм был, как я помню, не просто хороший, а даже замечательный. Великий был фильм. Хотя и не помню какой.

Мы с Колупаевым вышли из огромных дверей кинотеатра, переполненные разными чувствами. Мы просто не знали куда их девать.

Колупаев часто и глубоко дышал.

— Нет, а как он этого! Как он этого! — бессвязно восклицал мой дорогой друг, размахивая в воздухе могучими ладонями. — Раз! Раз!

Вдруг он остановился, переменился в лице и строго сказал:

— Знаешь что, Лёва, ты, конечно, ничего такого не думай, но я, наверно, в Америку скоро уеду.

— Как это? — испугался я.

— Ну вот вырасту и уеду.

— А…

— Ничего не «а…» — скоро уеду, это точно.

— А почему?

— Почему? — Колупаев задумался ещё глубже. — Надоело мне здесь всё. Помнишь, как он ему говорит: «Я вас ненавижу…»? Ну вот и я их всех ненавижу. Хочу дышать полной грудью, короче.

Я внимательно посмотрел в лицо своего любимого друга (сам он после столь откровенной тирады предпочел скромно отвернуться). О, как я его понимал!

— Давай вместе, а? — тихо сказал я.

— Давай… — с сомнением прошептал Колупаев.

Мы стояли, обнявшись, как два брата. Лёгкий волнующий ветерок обдувал наши разгоряченные лица. В этот момент чья-то могучая рука легла на моё плечо.

— Парень, дай двадцать копеек! — донёсся суровый мужской голос откуда-то сверху.

Я поднял голову…

И, как пишут иногда в таких случаях, подо мной разверзлись хляби земные. Вернее, я резко ощутил под ногами эти самые хляби — лучше и не скажешь — потому что колени мои отчего-то мелко задрожали и ватные ноги напрочь отказывались держать ослабевшее тело.

…Какой-то взрослый человек, в белой нейлоновой рубашке, сурово фокусировал на мне нетрезвый взгляд.

Негнущимися пальцами я вынул из кармана двугривенный и передал ему монету, как индульгенцию от всех своих прошлых и будущих грехов.

— Иди, парень! — сурово приказал нейлоновый мужчина и присоединился к своим товарищам, которые лениво и всё же с некоторой опаской смотрели по сторонам. — Иди, не обижайся…

«Где Колупаев?» — вертелось в моей голове отчаянное восклицание. «Может, его убили?». Колупаев, однако, стоял совсем недалеко, на другой стороне улицы, и отчаянно махал мне руками, делая какие-то знаки. Как выяснилось позднее, он предупреждал меня о том, что надо скорее убегать — но, увы, я не понял его жестов.

Наоборот — я решил, что опасность уже миновала. Ничего более страшного, чем грабеж среди бела дня, произойти со мной уже не могло. И тут я вдруг увидел парня лет пятнадцати, который быстро шёл мне наперерез. Я оглянулся — вокруг было опять-таки полно народа, все оживлённо о чём-то беседовали, и было совершенно очевидно, что все планировали свою жизнь.

— Че, парень, деньги отняли?

Он стоял передо мной, ласково и по свойски улыбаясь.

…И вместо того, чтобы подтвердить, ну хотя бы кивнуть, или просто промолчать — я кисло усмехнулся, вынул из кармана свои последние тридцать копеек (два раза по пятнадцать) и показал их сочувствующему мне доброму человеку. Мол, всё в порядке. Не волнуйтесь, спасибо. У меня всё хорошо. Я ценю вашу заботу. Я тронут вашим участием. Но не стоит об этом — не так уж всё плохо. Вот ещё тридцать копеек. Так что всё нормально. Я пошёл…

Он протянул ладонь, продолжая улыбаться, и только тогда… я всё понял.

— Не дам! — отчаянно захрипел я.

Он ничуть не изменился в лице, только высоко поднял красивые брови.

— А если по яйцам?..

Потом он быстро разжал мои пальцы, крепко перехватив другой рукой кисть, взял деньги — и легко, не оглядываясь, убежал к своим.

…Я стоял на трамвайной остановке и… нет, я не плакал. Просто мне было холодно и противно, как бывает, когда внезапно заболеешь гриппом.

Колупаев пытался как мог утешать меня.

— Лёва! — говорил Колупаев тихо и убедительно. — Это же такое место! Это гиблое место! Гнилое! Здесь нормальные пацаны вообще не гуляют. Здесь одни шелепихинские, твари, понимаешь…

— Шелепихинские, — страстно шептал мне в ухо Колупаев, — они же не люди. Для них человеческая жизнь — копейка. Они же нас ненавидят, пресненских пацанов! Они, твари, людей похищают! И буквы «ПП» на спине вырезают. «ПП» — значит «Помни Пресню». В это кино если хочешь знать — вообще ходить нельзя! Я сюда, между прочим, вообще в последний раз хожу!