И горы смотрят сверху - Майя Гельфанд

Стояла теплая погода, но тучи сгущались, поэтому дождь был неминуем.

– Ну что ж, приступим?

Лесник заслал пса на озеро. Тот с веселым лаем прыгнул в воду, задиристо ощерив пасть, отчего перепуганные утки нестройными рядами взмыли в воздух. Раздались выстрелы, потом звук упавшей туши. Пес с урчанием притащил первую добычу. Ей оказалась молодая утка, почти подросток, явно не рассчитавшая своих сил в противостоянии с оружием.

– Для начала сойдет, – поморщился ссыльный вождь.

Погода портилась. Накрапывал дождик. Трофеями охотников оказались всего десять тушек. Этого было мало.

– Помните, молодой человек, я рассказывал вам, что никогда не лгу о своей охоте?

– Помню.

– Так вот, в лучшие времена я заваливал одним выстрелом лося, а уток и гусей – не счесть. Сегодня что-то не идет. Погода дурная. Кстати, у вас в лесу водятся лоси?

– Не знаю, Лев Давыдович. Может, пойдем? Сейчас дождь хлынет.

– Ни в коем случае. Я наконец-то вырвался на природу, ночевать будем здесь, под открытым небом. Располагайтесь, молодой человек. Будем обращаться в варваров.

Никакие уговоры Истратова и лесника не помогли. Троцкий выразил упрямое желание спать на земле. Истратову ничего не оставалось, как отослать лесника отдыхать в тепле и безопасности в домике, а сами охотники улеглись на сырую после дождя землю. Из сумки Лев Давыдович достал кусок баранины и развел костер с удивительным умением, которого от него никак нельзя было ожидать. Над котелком, заранее припасенным, он повесил веревку, на нее – промокшую рубаху. Словом, он расположился, как бывалый охотник, и Истратову оставалось лишь подчиниться его уверенным движениям. Пахло потом, землей и хвоей.

Они провели в лесу неделю. Купались в озере, спали на открытом воздухе, ели пойманную дичь, пили кумыс, гуляли, разговаривали… Прежняя презрительность великого революционера ушла, он стал прост в общении и даже мил. И несмотря на суровые обвинения, которые бросал он в адрес своих обидчиков, Истратов проникся к нему прямо-таки сыновней любовью.

– Лев Давыдович, позвольте вам задать вопрос, – неуверенно сказал Истратов, рассеянно ковыряясь в земле. После дождя комья грязи приобретали причудливые, замысловатые формы: крендели, завитушки и даже целые узоры.

– Задавайте.

– А как вы потеряли власть?

– Странный вопрос! Будто власть – это кошелек, который можно обронить, не заметив. Впрочем, мне его задают часто. Я никогда не был частью партийной верхушки. В смысле, той ее частью, которая участвует в общественной жизни. Мне чужды были походы друг к другу в гости, совместные посещения балета, выпивки и посиделки. Я не подходил к образу жизни остального партийного руководства, и за это меня побаивались и не любили. Даже не стремились привлечь к совместной деятельности, поэтому я не участвовал ни в сплетнях, ни в слухах, ни в интригах. Если угодно, назовите это началом потери власти.

– Но почему вы не хотели быть вместе со всеми?

– Я? С этим отребьем? Да о чем вы говорите, молодой человек! Да, меня считали заносчивым. Что ж, я и был таким. Потому что мы с товарищем Лениным творили историю, а эти, кроме как сотворить бесчинство, ничего делать не в состоянии!

– Но ведь вы могли сплотить вокруг себя партийную верхушку, и тогда, может быть, все пошло бы по-другому…

– Я понимаю, что вы имеете в виду. И в отличие от вас привык называть вещи своими именами. То, что Сталин сейчас играет первую роль – не его заслуга, а, скорее, наше поражение. Мы находимся в своего рода переходном периоде политического сознания. Прошлое осталось позади, а будущее все никак не наступит. Вот в такие моменты и выходят на первый план такие сталины – узколобые, примитивные, агрессивные. Помяните мое слово, товарищ Истратов, то-то еще будет. Нас ждут великие потрясения, и вы, – он ткнул пальцем в пиджак Истратова, – еще в них поучаствуете. А меня увольте.

Спустя несколько месяцев Троцкий будет выслан из страны. А товарищ Истратов начнет проводить работу по разоблачению и разгрому троцкистско-бухаринских, национал-фашистских бандитов, подлейших агентов японо-германского фашизма.