Крестьянин и тинейджер - Андрей Дмитриев

«С чего мной будут заниматься?»

«С любви», — передразнил тортиста человек.

«Ах, полюбите, полюбите кто-нибудь!» — фальшивой фразочкой из песни передразнил его тортист.

«Не кто-нибудь, но все вокруг. Если ты хочешь, чтобы все вокруг тебя любили, не кто-нибудь, еще раз говорю, а все — ты сам обязан полюбить себя».

Тортист заметил кисло:

«Все себя любят, каждый любит. И я себя люблю, и ты…»

«Вот обо мне пока не будем, — перебил человек, с тоскою провожая взглядом из-под очков пустую фляжку, гонимую волною прочь от берега. — Я не о той любви к себе, которою все себя любят, я — о другой любви к себе».

«Я что-то не врубаюсь», — сказал, скучая, тортовик.

«Хочешь добиться, то не просто полюби себя — влюбись в себя изо всех сил, во все глаза собой любуйся, да-да, вовсю раскрой глаза и пяль их на себя. Люби себя бесстыдно! Люби себя взасос, со смаком, люби себя со стоном и причмокиванием! И чтоб твой стон стоял по всей округе, чтобы все видели и слышали твою любовь к себе, иначе проку от нее тебе не будет никакого, ну, разве кроме чмока, коль чмок тебе приятен»…

«Застонешь, чмокнешь сам себя, вот тут и засмеют, — сказал тортист. — И я бы засмеял».

«Ну, это — если покраснеешь, — поправил человек. — Будешь краснеть, смущаться, устыдишься вдруг своей любви к себе, еще оправдываться пустишься и пустишься пускаться в объяснения — тогда, конечно, точно засмеют. Тогда и я бы засмеял. Не смей краснеть, любя себя, — и покраснеют все вокруг от зависти! Люби себя с вызовом — и вызов будет принят с благодарностью! Льсти себе вслух, но только грубо, безоглядно льсти — и будут льстить тебе!»

«Так уж и будут?» — нервно хмыкнул тортовист.

«Конечно, будут, но не грубо. Они, чтоб уважения к себе не потерять, будут тебе тонко льстить».

«Неубедительно, — сказал тортист с легкой издевкой. — Неясно: почему можно добиться, любя себя навзрыд».

«Вижу, непросто убедить, — сказал человек важно. — Тут без ста грамм не обойтись».

«Я — что? Я не торгуюсь», — сказал тортист и вновь направился к киоску.

После недолгого досуга, потраченного на глотки из новой фляжки, тортист сказал нетерпеливо:

«Ну, убеждай».

«А ты сперва заметь, кто добивается?.. — с еле заметной неохотой начал человек. — Об избранных, о тех, кто ищет смысла, истины и совершенства, мы здесь сейчас не будем: их мало. Они не жаждут, даже если добиваются, и добиваются не потому, что жаждут, а если даже жаждут — добиваются не все. Их понимают после смерти, да и то не всех; сказать точнее, врут, что понимают… Ну их совсем! Давай о тех, кто жаждет, как и ты, но добивается. Чтобы добиться, нужно выбирать: перед тобою разные пути. Путь первый, очень ненадежный — состязание. Тут нет гарантии, что добежишь первым, поэтому надежды очень мало».

«А если добегу?»

«А где гарантия, что ты этим всех обрадуешь?»

«Верю. Проехали. Есть другой путь?» — спросил тортист нетерпеливо.

«Быть непохожим, быть единственным… стараться удивить. Оригинальность — тоже путь, и тоже ненадежный: ты в этом убедился сам».

«Да уж», — кивнул и хмыкнул тортовик.

«Путь третий, тоже ненадежный… Снимать покровы, оголять, разоблачать, язвить пороки, язвы обнажать, потом солить… Изобличать, учить и тыкать мордой в грязь. Почетный путь, но, повторяю, ненадежный. Можно добиться, но при этом можно в рожу получить. А можно в рожу получить, но ничего при этом не добиться. Опасный путь, и я бы не советовал… Есть лишь один надежный путь».

«Ах, все же есть?» — подначил тортовист.

«Конечно, есть! Не оголять, но собственным примером предложить самим сорвать с себя покровы и оголиться, самим помучить свои язвы, самим достать наружу свою грязь, чтобы самим уткнуться в нее мордою и хрюкнуть. Но не буквально громко хрюкнуть и не буквально снять покровы (тем, кто не жаждет — им-то к чему идти против приличий?), но мысленно, наедине с собой… Ты только дай вовсю услышать твой громкий стон любви к себе — тебе немедленно ответит неслышный хор таких же стонов. Потом уж во весь голос тот же самый хор тебя восславит и превознесет…»

«За что?»

«О, черт! Ну до чего ты туп, тортист! Я ничего — ты понял? — ничего нового или мудреного тебе сейчас не говорю! Я говорю одни банальности… Как же, за что?.. Да если кто-то смеет оглушительно чмокать себя во все места на людях, то им-то, им-то и в тиши-то, и совсем не оглушительно себя почмокать — да сам Бог велел! Лишь тот, кто научает быть собой во всем довольными, необходим. Лишь он один добьется, если жаждет».

«Ты, я гляжу, уж точно не добился, — сказал насмешливо тортист, в ушах которого, подобно залетевшим мухам, еще скребло противное „ты туп“. — Или не жаждешь?»

«Я, тортовик ты мой хороший, жажду. Но я не славы жажду — Клавы… Я не дурачусь, ты не думай. Ее действительно зовут Клавой… И тут ты прав, я не добился. Нет к ней путей!»

Тортист глянул на него свысока. Сказал уверенно и утешительно:

«Так не бывает».

«Еще как бывает. Она ведь замужем».

Тортист не смог удержать в себе сочувственный смешок:

«Что, это муж тебя побил?»

«Муж не побил — споил и отпустил… Она побила».

«Тяжелый день», — вздохнул сочувственно тортист.

В ответ услышал:

«Это было не сегодня… Да и сегодня — тоже. Не удержусь, приду к их окнам, чтобы ее нечаянно увидеть; муж говорит в окно: „Давай поговорим…“».

«Потом он поит, ты уходишь, и она…»

«Да», — торопливо перебил тортиста человек.

«А ты чего?»

«А я — сюда. Здесь хорошо, и ничего не учинишь. Отсюда не так просто выбраться. Брожу, немножко думаю, немного выпиваю и немного успокаиваюсь…»

Недосказав, человек умолк, уставился сквозь сползшие на переносицу очки на воду, потом вдруг стал заваливаться на бок и ухом по плечу тортовика сполз на скамью. Через минуту он уже храпел, свернувшись. Тортист с этюдником стоял над ним. «Он издевался надо мной, — подумалось ему, — я за свой счет его поил, а он, гад, точно издевался надо мной, а я не понимал».

Тортист пнул спящего носком ботинка в бок. Затем закинул на плечо этюдник и зашагал прочь от воды. И виды Бухты, и любые виды ему приелись, не успев привиться. Он стал в тоске писать одни автопортреты, как правило, вполоборота: плечо расправлено, над ним — напруженная шея со жгутом натянутой под кожей мышцы, над нею — твердый подбородок; губы сжаты; скула остра; взгляд пристален и строг… Писал себя и в полный рост: одна нога прямая, другая полусогнута, руки с буграми бицепсов слегка отставлены назад и согнуты в локтях, ладони опираются о круглые, тугие, обтянутые черной кожей брюк, словно облитые ее железным глянцем, ягодицы; взгляд над плечом всегда и пристален, и строг… Он сшил себе из кожи черные штаны в обтяжку; купил, хоть не был коротышкой, ботинки на высоком каблуке. Поскрипывая кожей и стуча подкованными каблуками, бродил по улицам Москвы, и стоило кому-то из прохожих невольно обернуться на железный стук его подковок — он пристально и строго глядел прохожему в глаза.