О красоте - Зэди Смит

— Она вам нравится?

Карлин протянула Кики дрожащую чашку, Клотильда тем временем поставила причудливое китайское блюдце с куском пирога на скамеечку у пианино и, не дожидаясь, когда ей скажут спасибо, вышла из комнаты и затворила дверь.

— Кто?

— Госпожа Эрзули, — сказала Карлин, указывая на картину. — Я думала, вы ею любуетесь.

— Она великолепна, — ответила Кики, приглядываясь к ней только теперь. Полотно изображало высокую, обнаженную черную женщину с красной банданой на голове, стоящую посреди идеального белого пространства, которое окаймляли тропические растения с пестрой россыпью цветов и фруктов. Четыре розовых птицы, один зеленый попугай, три колибри. Бурые бабочки. И все это в примитивной, детской манере, с плоско лежащими на холсте предметами. Ни перспективы, ни глубины.

— Это Ипполит.{23} Стоит кучу денег, наверное, но не за это я ее люблю. Я купила ее в свой первый приезд на Гаити, еще до знакомства с мужем.

— Замечательно. Я люблю портреты. В нашем доме нет картин. По крайней мере, изображающих людей.

— Это ужасно, — потрясенно сказала Карлин. — Приходите сюда, когда хотите, и смотрите мои. У меня их много. Они мое общество, им я обязана изрядной долей радости. Я совсем недавно это поняла. А Эрзу- ли — моя любимица. Она богиня вуду, одна из главных. Ее называют Черной Девой, Жестокой Венерой. Бедная Клотильда на нее не глядит, даже в комнате с ней оставаться не может, вы заметили? Предрассудок.

— Вот как. Значит, госпожа Эрзули — символ?

— Именно. Символ идеальной женщины, чистоты, Луны… Эрзули — источник ревности, мести и раздора с одной стороны и любви, доброжелательности, готовности помочь, здоровья, красоты и удачи с другой.

— Ого, сколько всего!

— Вы правы. Она как все католические святые, вместе взятые.

— Это интересно… — робко начала Кики, припоминая наблюдение Говарда, которое она собиралась высказать Карлин как свое. — Ведь мы очень двойственны в своем мышлении. В христианском мире мы мыслим противоположностями. Так уж мы устроены. Говард говорит, что в этом вся беда.

— Тонкое замечание. Мне нравятся ее попугаи.

Кики улыбнулась, обрадовавшись, что ей не нужно углубляться в этот темный лес.

— Попугаи прекрасные. Значит, она мстит за себя мужчинам?

— Да, конечно.

— Ах, если бы и я могла! — вполголоса пробормотала Кики, не думая, что Карлин ее услышит.

— Мне кажется, — прошептала Карлин и ласково улыбнулась гостье, — это было бы недостойно вас.

Кики закрыла глаза.

— Иногда я этот город ненавижу. Все про всех все знают. Слишком он маленький для большого пути.

— Но вы не сломлены, и я этому очень рада.

— О! — сказала Кики, которую тронуло непрошеное сочувствие собеседницы. — Ничего, прорвемся. Я ведь не первый год замужем. Не так-то просто причинить мне боль.

Карлин откинулась в кресле. Края век у нее были розовые и влажные.

— Но почему бы вам ее не чувствовать? Это очень больно.

— Да, конечно, просто… я имею в виду, что моя жизнь этим не ограничивается. Как раз сейчас я пытаюсь понять, для чего я живу, для чего стоит жить дальше. Для меня это гораздо важнее. А Говард пусть решает, что важно для него. Словом… расстанемся мы — не расстанемся, не имеет значения.

— А я вот не спрашиваю себя, для чего я живу, — твердо сказала Карлин. — Это мужской вопрос. Я спрашиваю себя, для кого я живу.

— Не думаю, что вы так думаете, — отмахнулась Кики, но, глядя в строгие глаза Карлин, поняла, что сидящая напротив нее женщина думает именно так, и это бессмысленное пренебрежение собственной жизнью вывело ее из себя. — Вынуждена признать, Карлин, я так вопрос не ставлю. Я точно знаю, что живу не для кого- то, и вообще, по-моему, это отбрасывает всех женщин, по крайней мере, всех черных женщин, на триста лет назад, когда…

— Ну вот, дорогая, мы спорим, — огорчилась Карлин. — Вы опять меня не поняли. Я не собиралась с вами пререкаться. Я просто поделилась своим теперешним ощущением. Недавно я осознала, что жила не ради идеи и даже не ради Бога — я жила, потому что любила конкретного человека. В самом деле, я очень эгоистична. Я жила ради любви. Меня мало интересовал широкий мир: моя семья — да, но не мир. Мне нечем оправдать свою жизнь, но все именно так.

Кики пожалела, что повысила голос. Леди стара, леди больна. Какая разница, что леди думает?

— Должно быть, у вас прекрасный брак, — сказала она примирительно. — Это чудо. А в нашем случае, знаете… в какой-то момент понимаешь, что…

Карлин прервала Кики знаком и наклонилась к ней в кресле.

— Да, да. Вы рискнули — вверили другому свою жизнь. И теперь разочарованы.

— Я не то чтобы разочарована. Врасплох меня это не застало. Всякое случается. Я ведь выбрала мужчину.

Карлин взглянула на нее с любопытством.

— А что, были варианты?

Кики встретилась с Карлин глазами и решила быть бесстыжей.

— У меня да, одно время были.

Собеседница смотрела на нее непонимающе. Кики удивлялась себе. В последние дни она то и дело била мимо цели, и вот теперь дала промашку в библиотеке миссис Кипе. Но ее это не остановило; Кики овладело старое, некогда постоянно донимавшее ее желание шокировать и говорить правду. То же чувство, редко находившее выход, она испытывала в церквях, дорогих магазинах и залах суда. Местах, где, как она подозревала, правду говорят редко.

— Ну, тогда ведь была революция, люди примеряли на себя всевозможные образы жизни, прикидывали, например, могут ли женщины жить с женщинами.

— С женщинами, — повторила Карлин.

— Вместо мужчин, — подтвердила Кики. — И я чуть было не выбрала этот путь. То есть я пробовала по нему пойти.

— Вот как, — сказала Карлин, унимая левой рукой дрожащую правую, и, еле заметно покраснев, задумчиво продолжала: — Да, я понимаю. Может быть, так проще — вы об этом думали? Я часто спрашивала себя… не проще ли так узнать другого? Наверное, да. Ведь этот другой как ты. Моя тетя была такой. На Карибах это не редкость. Монти, конечно, громил подобные отношения до истории с Джеймсом.

— Джеймсом? — резко переспросила Кики. Ей было досадно, что ее откровение Карлин проехала без остановки.

— Преподобным Джеймсом Делафилдом. Это старый друг Монти, преподает в Принстоне. Кажется, он благословлял Рейгана во время его инаугурации.

— Это не тот, который потом оказался… — начала Кики, смутно припоминая материал в «Нью-Йоркере».

Карлин хлопнула в ладоши и — подумать только! — расхохоталась.

— Да! И это заставило Монти пересмотреть свои взгляды. А Монти ненавидит их пересматривать. Однако перед ним встал выбор: друг или… не знаю… Евангелие. Я знала, что Монти нравится общество Джеймса, не говоря уж о его сигарах, может, даже больше, чем нравится. И я сказала: дорогой, жизнь должна быть превыше Библии. Разве не ради жизни она написана? Возмущению Монти не было предела. Это мы обязаны сообразовываться с Библией, ты заблуждаешься, уверял меня он. Ну конечно, я заблуждалась. Но они до сих пор проводят вдвоем вечера за сигарами. И говоря между нами, — прошептала Карлин, — они очень хорошие друзья.