Девушка с голубой звездой - Пэм Дженофф

Через мгновение мама откинулась на спину, она выглядела измученной.

– С тобой все в порядке? – спросила я, наклонившись к ней и промокнув ее лоб тканью.

– Пусть она отдохнет, – велела старуха. – Ей нужно собраться с силами между схватками, дальше будет только хуже. – Я с недоверием уставилась на нее. Я думала, это уже была худшая часть. Я не могла представить, что будет еще хуже.

Но «хуже» наступило. Схватки продолжались, и каждая несла боль, длиннее и интенсивнее предыдущей. В промежутках мама лежала, отдыхая, едва приходя в сознание. Прошел час, потом еще один. Схватки учащались, а мамина агония усиливалась.

После одного особенно ужасного приступа схваток Баббе осмотрела маму, затем выпрямилась с мрачным выражением лица.

– Тебе лучше уйти, – сказала она, внезапно пытаясь меня прогнать.

– Почему? Что случилось?

Баббе покачала головой:

– Она потеряла слишком много крови. Если ребенок не появится в ближайшее время… – Она не закончила свою мысль.

Меня пронзил ужас.

– Нет! – Теперь мама лежала неподвижно, закрыв глаза. Я пощупала у нее под носом, чтобы убедиться, что она все еще дышит. Затем наклонилась к ее голове и взяла за руку.

– У тебя получится, мама. Пожалуйста. Ты нам нужна. – Я говорила за себя и за своего еще не рожденного брата или сестру.

Казалось, мой голос придал матери сил. Она открыла глаза и снова начала тужиться. На этот раз она завыла так громко, что ее наверняка услышали наверху, на улице. Ее ногти впились в мою ладонь, расцарапав до крови, но я держалась крепко. Я ее не оставлю.

Ребенок появился на свет с пронзительным криком, не оставляющим сомнений в его здоровье. Когда вопль вызывающе прорезал канализацию, лицо Баббе помрачнело.

– Дай мне ребенка, – прохрипела мама. Баббе передала ребенка маме, и та прижала его голову к груди, пытаясь унять крик. Однако молоко к ней еще не пришло, и личико младенца побагровело от разочарования. Мама прижала ребенка к груди, чуть не задушив его, чтобы заглушить вопли.

– Девочка, – произнесла старуха. Я подумала, не предпочла бы моя мать сына – напоминание о папе. Я поспешила к нашим вещам, чтобы принести детское одеяло, которые мы при побеге взяли с собой. И хоть оно пережило потоп, как остальные наши вещи, оно было все еще белым, с двумя синими полосками по краям. Я передала его маме.

Мамина голова внезапно откинулась назад, ее руки ослабли, чуть не выронив ребенка. Старуха с удивительной скоростью подсуетилась, чтобы перехватить малыша.

– Подержи ее, – велела она, без предупреждения передавая мне ребенка. Я никогда раньше не держала младенцев на руках, и мои руки неловко придерживали странный извивающийся сверток.

– Мама! – позвала я слишком громко. – Что случилось? – Баббе не ответила, она сосредоточенно пыталась привести маму в чувство. Я затаила дыхание. Мама была последней частью моего мира. Я не могла ее потерять.

Через мгновение мамины глаза распахнулись. Она несколько секунд моргала, прежде чем сфокусироваться на мне с сестрёнкой на руках. Она слабо улыбнулась.

– С ней все будет в порядке, – заявила Баббе. – Она слаба, но хотя бы кровотечение прекратилось.

Я опустила глаза, изучая ребенка. Я не знала, каково это, когда появляется младший брат или сестра. Лысые, круглые младенцы всегда казались мне одинаковыми. Пристально глядя сейчас на малыша с таким же приплюснутым, как у меня, носиком, я почувствовала, как меня захлестнула волна любви. Я бы сделала все возможное, чтобы защитить сестру.

– Как назовем? – спросила я, надеясь, что мама выберет женскую версию имени Михал. Мама помотала головой. Я подумала, не слишком ли она слаба, чтобы решить сейчас. Или, возможно, давать имя ребенку, рожденному в таких безнадежных обстоятельствах, было еще слишком преждевременно.

Спустя мгновение старуха забрала у меня ребенка и передала его маме, чтобы она снова попыталась покормить его грудью. Я вышла из комнаты в туннель, чтобы сообщить новость всем остальным.

– Это девочка, – сказала я.

– Мазл тов, – холодно отреагировал пан Розенберг.

– Ребенок – это признак жизни, надежды, – произнес Сол, шагая мне навстречу. На секунду мне показалось, что он возьмет меня за руку, но он, конечно, не взял. – Твоя мать, с ней все хорошо?

– Да, спасибо. Кажется, все обошлось.

Крики новорожденной становились все громче и доносились из комнаты в туннель. Морщины на лбу пана Розенберга будто стали глубже.

– Как успокоить ребенка, чтобы он не кричал? – спросил он. У меня не нашлось ответа. Я так переживала о том, чтобы мама смогла родить ребенка в канализации, чтобы для нее и ребенка все закончилось благополучно. Но теперь, когда ребенок родился, вопрос стал остро. Пребывание в канализации требовало от нас тишины, особенно в долгие дневные часы, когда люди шли по улицам и входили в собор. Конечно, крики ребенка были слышны. Как же мы справимся?

Я вернулась обратно в комнату, желудок стал свинцовым. Выживая здесь, мы преодолели столько трудностей: прятались от немцев, голодали, старались сохранить здоровье в этих ужасных условиях, пережили опасное наводнение. И в конце концов, самой большой проблемой из всех станет этот крошечный ребенок.