Армейские байки. Как я отдавал Священный долг в Советской армии - Андрей Норкин

– Да, нет… Это – не мое. – Я выпустил струйку дыма. И подумал, как странно: мне говорят, что, возможно, я мог бы спасать жизни людей, в тот момент, когда я только что вышел из морга. Слава не настаивал. Он вообще был тихий и деликатный, как будто все время чувствовал вину за то, что служит не так, как все. Начальство традиционно считало, что в санчасти находятся одни симулянты. Когда прежний командир пребывал в особенно мрачном расположении духа, он требовал собрать на плацу весь личный состав, включая всех «хромых, косых и ебнутых из санчасти». В этих случаях мы стояли в строю до тех пор, пока на плац не выходили люди в пижамах. Таковых каждый день в санчасти бывало человека по два-три, не более. Выходили строиться также и Слава, и наш начмед, про которого рассказывали странное. Кто-то из солдат пустил слух, что начальник медсанчасти полка – голубой, потому что он при любом медосмотре заставлял пациентов снимать штаны и интересовался санитарным состоянием паховой области. Так к нему это клеймо и прилипло, хотя никаких более весомых доказательств его нетрадиционной ориентации не существовало.

Поминки по майору Ларцеву организовали прямо в полку. На стадионе поставили большую палатку, ту, которая ездила с нами в Караязы и работала на учениях столовой. Правда, убрали все внутренние перегородки, и получилось что-то вроде огромного шатра. Внутри в несколько рядов стояли столы и лавки, за которыми расселились офицеры, их жены, какие-то гражданские, чье появление здесь, видимо, тоже чем-то было оправдано. Сидели и несколько солдат. Я оказался рядом с женой Дьяконова, грустной и какой-то выдохшейся. Сами поминки я не запомнил. Единственное, что осталось в памяти, – большая тарелка с лобио, которая стояла прямо передо мной. Есть не хотелось, пить было как-то неудобно, поэтому я очень быстро сбежал.

Майора Ларцева похоронили на городском кладбище, там был небольшой русский участок. Спустя несколько дней подполковник Жилин притащил, вернее, притащили какие-то солдаты, надгробный камень. Жилин сказал, что это – очень правильный камень, его добывают где-то в карьере, и он очень подходит для памятника. Мы с ним согласовали надпись и рисунок, простую веточку, после чего еще несколько дней я обычной отверткой выскабливал на поверхности изображение. Камень оказался на самом деле податливым и послушным. Правда, позже все пришлось переделывать. Я закрасил получившийся рельеф золотой краской, и мы решили покрыть весь камень лаком, думали, так он будет защищен от сырости. Вышло же все наоборот, камень перестал дышать и начал стремительно покрываться какой-то плеснеобразной гадостью. И только после того, как я отшкурил весь памятник и заново нанес рисунок, могила моего начальника приняла окончательный вид. Так закончилось мое последнее армейское лето.

А в начале сентября мы отправились на очередное КШУ, кстати, первое с новым командованием. Перед самой отправкой от нашей компании отвалился Траповский, по состоянию здоровья. Я работал в кабинете и сквозь открытое окно услышал, как меня кто-то зовет. Голос был незнакомый, какой-то глухой и неразборчивый. Я высунулся в окошко и увидел Траповского, у которого половина лица раздулась как шар и переливалась всеми цветами радуги.

– Это что с тобой? – спросил я.

– Колесо бортировал, – как всегда кратко ответил Витька.

– Ну? – Я невольно перешел на его манеру разговора.

– Кувалдой ебнуло, – с плохо скрываемой гордостью объяснил мой товарищ. Ясное дело, что в поход мы отправились без него.

Как потом выяснилось, эти КШУ вошли в историю нашей части. Как всегда, сначала мы совершили марш-бросок на машинах. Ехать нужно было далеко, на место мы прибыли поздно, и палатки для офицеров разбивали уже в темноте. Тратить лишний час на собственные палатки совершенно не хотелось. Тут я решил попробовать.

– Товарищ полковник! – обратился я к нашему новому командиру, подполковнику Ухову. – Разрешите?

– Чего тебе?

– А давайте мы не будем палатки ставить для личного состава.

– Как это? – спросил Ухов.

– А зачем зря время терять? У нас же есть нары, есть матрасы, а два «КамАЗа» уже пустые, мы в них можем спать.

– И в случае необходимости быстро покинуть лагерь, – неожиданно пришел мне на помощь майор Кашин, наш новый начальник штаба.

Подполковник Ухов озадаченно поднял брови куда-то под самую фуражку.

– Да… В общем-то, почему бы и нет…

Так мы ввели в обиход новый способ обустройства лагеря на командно-штабных учениях. Более того, мы даже домой потом ехали в условиях повышенной комфортности: все грузы сложили в один «КамАЗ», а второй получили в свое полное распоряжение, всю дорогу проведя в положении «лежа». Уже после моего дембеля ребята рассказывали, что нововведение прижилось. С точки зрения армейских правил, наверное, все это выглядело не очень правильно, но в определенном здравом смысле такому рационализаторскому предложению тоже нельзя было отказать.

Мои новые начальники оказались не хуже старых. Не могу сказать, что они были лучше, но, возможно, я просто уже не успел узнать их поближе. Но ни с подполковником Уховым, ни с майором Кашиным у меня никаких проблем не возникало. Они также лояльно относились к моим «сторонним» обязанностям, объем которых с приближением осени снова возрос.

Четвертого октября наконец-то вышел мой приказ. Я даже запомнил его номер – «Приказ министра обороны СССР № 311». Мы уже вовсю готовились к прощальному концерту «Филиала». Олег окончательно утвердился с составом: бас-гитару забрал себе Траповский, Тедеша, Игорь, я и сам Мороз остались в своих прежних амплуа, а за клавишные встал новичок, молдаванин Витя по фамилии Сыргу. Олег решил сделать его своим преемником и передать клуб и передвижную кинобудку в его ведение. Правда, с Сыргу ему пришлось помучиться. Тедеев даже сочинил припевочку, на мотив песни «АББА» про деньги: «Сыргу, Сыргу, Сыргу! Я щас вырву от его…» – тут надо было поставить подходящее по смыслу слово.

Потенциальный полковой киномеханик отчаянно тормозил. Доходило до смешного. Как-то Олег в сердцах бросил ему, чтоб он «снял с ручника!» Тот согласно кивнул, но через несколько часов подошел к Олегу совершенно пунцовый, и осторожно спросил, какой именно «ручник» он имел в виду?

Пока мы усиленно репетировали, остальной личный состав нашел себе новое развлечение. В середине октября произошел настоящий прорыв на Центральном телевидении. По первой программе начали показывать первый латиноамериканский сериал «Рабыня Изаура»! Я пришел в ленинскую комнату посмотреть, что это за зверь такой, где-то на третий-четвертый день показа. Комната была набита битком, за сюжетными перипетиями публика наблюдала с открытым ртом, хотя я, честно говоря, так и не понял почему. К моему возвращению домой термин «мыльная опера» уже прочно вошел в лексикон обывателя, вместе со словом «фазенда» и именем «Жануария». Жануариями, кстати, тут же начали дразнить всех толстяков в полку.

Медаль ЦК ВЛКСМ «За отличие в труде»