Настоящая любовь, или Жизнь как роман - Эдуард Тополь

Летят слова священника, и вместе с ними летит на счастливого Достоевского свет с креста…

и свет с церковных образов…

и сияние икон…

и трепетный огонь свадебных свечей…

И лучатся его глаза…

И бьют в его душе колокола и барабаны счастья…

СВЯЩЕННИК (продолжая). Господи Боже наш, славою Твоею и честию Твоею венчая…

Все ярче свет, все громче колокола и барабаны…

А когда поворачиваются молодые от амвона и через коридор расступившихся прихожан идут к выходу из церкви, нестерпимый солнечный свет из разом распахнувшихся дверей ослепляет Достоевского, а звон колоколов бьет по его барабанным перепонкам так, что вдруг…

«…припадок эпилепсии приходит мгновенно. В это мгновение вдруг чрезвычайно искажается лицо, особенно взгляд. Конвульсии и судороги овладевают всем телом и всеми чертами лица. Страшный, невообразимый и ни на что непохожий вопль вырывается из груди; в этом вопле как бы исчезает все человеческое…» (Ф. Достоевский.)

От вопля Достоевского отшатывается новобрачная Мария и в ужасе смотрит на своего мужа, который бьется на полу в эпилептическом припадке – с хрипом и конвульсиями…

А когда желто-зеленая пена пошла изо рта его, лицо Марии сводит от отвращения, она выбегает из церкви…

И народ покидает церковь, брезгливо обходя эпилептика Достоевского…

ЦЕРКОВНЫЙ ДВОР. ТОТ ЖЕ ДЕНЬ (продолжение эпизода)

Мария, выбежав из церкви, склоняется у церковной ограды, ее рвет…

Вергунов выходит из церкви и, не поглядев на Марию, удаляется…

ЦЕРКОВЬ В СЕМИПАЛАТИНСКЕ (продолжение)

Достоевский продолжает биться в припадке на полу церкви, словно с помощью конвульсий червем старается доползти, дотянуться до летящего снаружи света и парящего над дверью креста с распятым Иисусом…

ЧЕТВЕРТОЕ ВИДЕНИЕ ДОСТОЕВСКОГО (по тексту романа «Братья Карамазовы», глава «Великий инквизитор», окончание)

И вновь из этого ослепительного света выплывает солнечная Севилья, жаркий закат и сводчатая тюремная камера. И Великий инквизитор, который говорит Ему тихо, по-свойски.

ВЕЛИКИЙ ИНКВИЗИТОР. Да, мы заставим их работать, но в свободные от труда часы мы устроим им жизнь как детскую игру, с детскими песнями, хором и невинными плясками. О, мы разрешим им и грех, и они будут любить нас как дети за то, что мы им позволим грешить. Мы скажем им, что всякий грех будет искуплен, если сделан с нашего позволения; наказание же за эти грехи мы, так и быть, возьмем на себя. И они станут обожать нас, как благодетелей, понесших на себе их грехи пред Богом. И не будет у них никаких от нас тайн. Мы будем позволять или запрещать им жить с их женами и любовницами, иметь или не иметь детей – все, судя по их послушанию, – и они будут покоряться нам, с весельем и радостью отдавая нам ту свободу, которую Ты им заповедал. Говорят, что Ты придешь и вновь победишь, но знай, что я не боюсь Тебя. Я встану тогда и укажу Тебе на тысячи миллионов этих счастливых младенцев. И мы, взявшие их грехи на себя, мы встанем перед Тобой и скажем: «Суди нас, если можешь и смеешь». Да, знай же, что я не боюсь Тебя. Завтра же Ты увидишь это послушное стадо, которое по первому мановению моему бросится подгребать горячие угли к костру Твоему, на котором я сожгу Тебя за то, что Ты пришел нам мешать. Ибо если был тот, кто всех более заслужил наш костер, то это Ты. Завтра сожгу Тебя. Dixi![15]

Инквизитор умолкает, но некоторое время ждет, что пленник его ему ответит. Ему тяжело его молчание. Он видел, как узник все время слушал его проникновенно и тихо, смотря ему прямо в глаза и, видимо, не желая ничего возражать. Старику хотелось бы, чтобы тот сказал ему что-нибудь, хотя бы и горькое, страшное. Но Он вдруг молча приближается к старику и тихо целует его в его бескровные девяностолетние уста. Вот и весь ответ. Старик вздрагивает. Что-то шевелится в уголках губ его; он идет к двери, отворяет ее и говорит Ему.

ВЕЛИКИЙ ИНКВИЗИТОР. Ступай и не приходи более… не приходи вовсе… никогда, никогда!

И выпускает Его на темные стогна града.

Пленник уходит…

И, уходя, поворачивается, оглядываясь. И когда Он оглядывается, мы узнаем в Нем Достоевского.

СИБИРЬ. ДЕНЬ И НОЧЬ

Панорамы Сибири с очень высокой точки или с самолета:

Гигантские массивы тайги…

Марсианский, промороженный пейзаж излуки Иртыша…

Безлюдье…

Снега…

Затерянные в этом суровом пространстве крохотные деревушки…

ДОМ ПРАПОРЩИКА ДОСТОЕВСКОГО. НОЧЬ

Босой, в ночной сорочке, Достоевский проходит из своего кабинета в спальню Марии, опускается на колени перед ее постелью, любуется женой и тихо целует ее, спящую, в ее приоткрытые, как у ребенка, губы.

Мария вздрагивает… открывает глаза и, увидев Достоевского, отталкивает его.

МАРИЯ (очень спокойно). Уйди!..

Достоевский пытается обнять ее, но она с отвращением отдирает от себя его руки, вскакивает.

МАРИЯ (горько). Уйди, я сказала! Ступай отсюда! И не приходи более! Не приходи вовсе!..

ДОСТОЕВСКИЙ. Но я муж твой!

МАРИЯ (с болью и мукой). Я не могу, Федя… Нет, я не могу…

С распущенными волосами, заспанным детским личиком, худенькая, в ночной рубашке – она выглядит ангелом, сошедшим с неба.

ДОСТОЕВСКИЙ (пылко, с вожделением). Мария! Это пройдет! Дай мне обнять тебя!

МАРИЯ (брезгливо уклоняясь). Нет… Никогда!.. К черту!..

Мария идет к двери и распахивает ее.

МАРИЯ (властно). Уйди!

ДОСТОЕВСКИЙ. Мария!!!

Достоевский в отчаянии набрасывается на нее, пытается взять ее силой.

Мария, остервенев, кусает его, царапает до крови и орет.

МАРИЯ. Нет! Нет! Ни за что!..

Но он не выпускает ее, рвет на ней ночную рубашку и пытается целовать куда попало – в шею, в грудь, в живот… Но тут на Марию накатывают приступы рвоты.

Стоя на коленях, он в бессилии размыкает руки, и Мария убегает на кухню, к помойному ведру, и он слышит, как там ее сотрясает рвота.

Он лежит на полу и плачет в отчаянии.

С кухни доносится плеск воды…

Мария, умывшись, возвращается.

МАРИЯ. Проклятый каторжник… (Переступив через Достоевского, пустым голосом.) Уйди! (Презрительно.) «Гений»!.. (Горько.) Ты загубил мою жизнь… Ты и твой Врангель…