Он снова здесь - Тимур Вермеш

Но немец не революционер. Надо признать, что даже самую разумную и справедливую революцию немецкой истории в 1933 году пришлось проводить с помощью выборов. Так сказать, революция согласно предписанию. Могу заверить, что я и теперь сделаю для этого все возможное.

Я хотел взять с собой в “Адлон” Завацки. Не надо думать, будто я ожидал вдохновения от близости его персоны, однако мне казалось уместным появиться с сопровождением и иметь свидетеля на случай спорных высказываний, подчеркиваю – свидетеля, одного. Но Зензенбринку тоже во что бы то ни стало надо было пойти с нами. Я не уверен, считал ли Зензенбринк, что сможет при надобности мне помочь, или же ему хотелось проследить, что я стану говорить. В конце концов – теперь уже я могу утверждать это без сомнений, – он был из тех несамостоятельных руководителей, которые всерьез полагают, будто все вертится исключительно благодаря их участию. На этом месте я хотел бы предостеречь от таких людей. Лишь однажды в сто или двести лет рождается универсальный гений, способный наряду с прочими делами полностью взять в свои руки командование Восточным фронтом, иначе все будет потеряно. Обычно же такие “универсально незаменимые” оказываются очень даже заменимыми и бесполезными, и это счастье, если только бесполезными. Очень часто они наносят вдобавок огромный ущерб.

Я выбрал простой костюм. Вовсе не потому, что стеснялся мундира, ничего подобного, просто я считал, что иногда – как раз когда собираешься отстаивать бескомпромиссную позицию – имеет смысл принять подчеркнуто буржуазный вид. Под эгидой этого принципа мы провели все Олимпийские игры 1936 года, и, как я читал, наш колоссальный пропагандистский успех как раз недавно пытались скопировать в Пекине, притом с хорошими, в чем-то даже очень хорошими результатами.

В отеле, уже украшенном к Рождеству, нас проводили в условленный конференц-зал. И хотя я пытался появиться с небольшим опозданием, мы все-таки пришли первыми. Это было несколько досадно, но могло оказаться стратегическим действием газетомарателей, а могло и случайностью. Мы недолго подождали, и дверь вновь открылась. Вошла светловолосая дама в костюме и направилась ко мне. За ней топал тучный фотограф в рванье, характерном для его профессиональной корпорации, который тут же без спроса принялся щелкать аппаратом. Не дожидаясь, пока Завацки или Зензенбринку придет нелепая идея подобно старшему преподавателю представить нас друг другу, я вышел вперед и, сняв шляпу, протянул даме руку со словами:

– Добрый день.

– Очень приятно, – произнесла она прохладным, но не враждебным тоном. – Я Уте Касслер из газеты “Бильд”.

– Мне гораздо приятнее, – сказал я. – Я уже многое у вас читал.

– Вообще-то я ожидала от вас немецкого приветствия, – отметила она.

– Похоже, я знаю вас лучше, чем вы меня, – поддержал я болтовню и провел ее к столику с креслами. – Я вовсе не ожидал от вас немецкого приветствия – ну и кто же оказался прав?

Она села и бережно установила сумочку на пустом стуле рядом. Эта вечная возня с дамскими сумочками, это стремление пристроить сумочку, едва женщина куда-то садится, словно бы она устраивается с чемоданами в купе поезда, – нет, это не изменится и еще через пятьдесят лет.

– Как мило, что вы наконец-то нашли для нас время, – сказала она.

– Вы же не станете утверждать, будто я предпочитаю вам другие газеты, – возразил я, – да и вы все-таки больше других… скажем так, прикладывали усилий ради меня.

– Но вы и заслуживаете внимания прессы, – улыбнулась она. – Кто эти люди, которые вас сопровождают?

– Это господин Зензенбринк из “Флешлайт”, – сказал я. – А это, – я указал на господина Завацки, – господин Завацки, также из “Флешлайт”. Замечательный человек!

Краем глаза я увидел, как просияло лицо Завацки, частично от моей похвалы, частично от внимания со стороны вполне импозантной журналистки. Зензенбринк сделал такое выражение лица, которое могло трактоваться и как компетентное, и как беспомощное.

– Вы привели с собой двух надзирателей? – засмеялась она. – Неужели я выгляжу столь опасной?

– Нет, – ответил я, – но без них я кажусь столь безобидным!

Она рассмеялась. Я тоже. Какое гротескное безобразие. Фраза не имела ни малейшего смысла. Но признаю, что я немного недооценивал молодую белокурую даму и на тот момент считал, что она удовлетворится резвой ботовней.

Она достала из сумки телефон, показала мне и спросила:

– Вы не возражаете, если я буду записывать наш разговор?

– Нет, как и вы, – с этими словами я вынул свой телефон и вручил Завацки.

Я не представлял себе, как им можно записать целый разговор. Завацки повел себя находчиво, словно он умел это делать. Я решил при случае снова похвалить его. К нам подошел официант и спросил, что мы желаем пить. Мы заказали. Официант пропал.

– Ну и?.. – спросил я. – Что вы хотите у меня узнать?

– Например, ваше имя.

– Гитлер, Адольф.

Уже этого ответа хватило, чтобы на лбу Зензенбринка выступили капли пота. Можно подумать, я представился впервые.

– Я, конечно, имею в виду ваше настоящее имя, – со знанием дела сказала она.

– Моя милая барышня, – я с улыбкой подался вперед, – как вы, должно быть, читали, немалое время тому назад я решил стать политиком. Сколь же глуп должен быть политик, который называет своему народу фальшивое имя? Как же его тогда выбирать?

На ее лбу появились сердитые складки:

– Вот именно. Почему вы не откроете немецкому народу ваше истинное имя?

– Это я и делаю, – вздохнул я.

Интервью получалось очень утомительным. Вдобавок вчера я до поздней ночи смотрел на канале N24 любопытно состряпанную передачу про различные виды моего собственного вундерваффе. Чрезвычайно занимательная в своем слабоумии передача делала примерно такой вывод: мол, любое из этих оружий могло решить исход войны в нашу пользу, если бы всякий раз я самолично все не портил. Диву даешься, чего только не насочиняют с ослиным упрямством эти исторические фантасты, не омраченные ни каплей знаний. Не хочется и задумываться о том, что твои собственные познания о знаменитых мужах вроде Карла Великого, Отто I или Арминия тоже были некогда записаны каким-то самоназванным историком.

– Тогда, может, вы покажете нам ваш паспорт? – спросила молодая дама.

Краем глаза я заметил, что Зензенбринк намеревается что-то сказать. Если смотреть на вещи реалистично, это могла быть лишь чушь. Никогда не знаешь, в какой момент и почему такие люди начинают говорить. Довольно часто они говорят абы что, просто вспомнив, что до сих пор еще ничего не сказали, или же испугавшись, вдруг из-за долго молчания их посчитают не особо важными. Это требовалось пресечь любым способом.

– Вы у всех ваших собеседников требуете предъявить паспорт? – спросил я в ответ.

– Только у тех, которые утверждают, будто их зовут Адольф Гитлер.