Лжец - Стивен Фрай

«Люблю молодые болты», – гласила записка.

Эйдриан потрясенно взглянул на дырку. Записку заменил в ней глаз. Эйдриан, не сумев придумать в таких обстоятельствах ничего другого, а может, и просто потому, что уродился дураком, улыбнулся. Победительной улыбкой, каковую сопроводило дружеское, отчасти покровительственное подмигивание: то был род сияющего ободрения, с каким человек принимает неумелые каракули от только-только научившегося ходить малыша.

В соседней кабинке тут же зашаркали, переступая, ноги, звякнула о бетонный пол пряжка ремня, и после недолгой паузы в дыру просунулся большой, изрядно возбужденный, призывно подрагивающий пенис.

Махнув рукой на гигиену и чувство комфорта, Эйдриан рывком натянул штаны и в панике сбежал. Следующие полчаса он мотался по Глостеру в поисках места, где можно было бы подтереться, – рискнуть воспользоваться еще какими-либо общественными удобствами Эйдриан не решался. И по сей день он никакого обаяния в уборных не усматривал. Один запах чего стоит. А уж риск, но, наверное, в риске-то, полагал Эйдриан, все и дело.

И тем не менее Трефузис, каким Эйдриан знал его, человек с поразительно белыми волосами и ирландскими, особой прочности куртками с заплатами на локтях, Трефузис – поклонник Элвиса Костелло и водитель «вулзли», Трефузис – отчаянный болельщик и полиглот, – невозможно было вообразить его давящимся спермой какого-нибудь водилы. Это все равно что нарисовать в воображении картину, на которой мастурбирует Малкольм Маггеридж[83]или заходятся в восторге соития Дэннис и Маргарет Тэтчер. Однако, трудно себе их представить или нетрудно, такого рода события все-таки происходят – предположительно.

Эйдриан заскакал на одной ноге, пересекая лужайку Двора боярышника, – предосторожность, заученная им еще в школьные времена.

– Хили, вы что, читать не умеете? – обычно кричали ему вслед сторожа.

– О да, сэр. Очень хорошо умею, сэр.

– Вы разве не видели, там ясно написано: «По траве не ходить»?

– Я не хожу, сэр. Я прыгаю.

– Нечего тут ум свой показывать, мальчишка.

– Хорошо, сэр. Вам какую глупость лучше показать, сэр? Полную или вполне достаточную?

Он взлетел по лестнице и стукнул по дубовой двери Трефузиса. Двери в квартирах колледжа были двойные, и если дубовая, внешняя, оказывалась закрытой, стучать в нее, требуя, чтобы тебя впустили, означало проявлять невоспитанность. Но Эйдриан решил, что нынешние обстоятельства оправдывают нарушение приличий.

Из-за двери донеслась приглушенная ругань.

– Дональд, это я, Эйдриан. Не впустишь меня? Послышался вздох, скрип половиц, дверь отворилась.

– Ну ей-богу, ты что, дуба признать не способен?

– Прости, я подумал…

– Я знаю. Знаю, что ты подумал. Входи, входи. Я записываюсь.

– О, извини.

Нерегулярные выступления Дональда по радио, «беспроводные эссе», как он их называл, в последнее время принесли ему скромную славу, лишь распалявшую обиду людей, подобных Гарту Мензису. Эйдриану трудно было поверить, что после всего случившегося прошлой ночью и этим утром Трефузис способен хотя бы помыслить о продолжении своих выступлений. Однако тот уже перематывал магнитофонную ленту.

– Присядь, – сказал Трефузис. – Там на столике есть довольно занятное «Батар-Монтраше», можешь налить пару стаканов.

Разлив по стаканам вино, Эйдриан тронулся по либраринту к кабинету, вмещавшему Дональда, его письменный стол, компьютер и магнитофон. Кабинет этот находился в середке комнаты и представлял собой внутреннее святилище площадью не более чем в шесть квадратных футов и футов восьми в высоту, построенное исключительно из книг, большинство которых было, судя по всему, на румынском языке. Имелась даже дверь. Когда-то она составляла часть декорации в студенческой постановке «Травести»[84], очень понравившейся Трефузису. Режиссер-постановщик, Бриджит Арден, ученица Трефузиса, преподнесла ему дверь в подарок. Поначалу ее удерживали в стоячем положении – как и на сцене – особые противовесы, но потом выросшие вокруг штабеля книг придавили дверь, и теперь она стояла на месте так прочно, что лучше и не придумаешь.

Одно из преимуществ этого странного внутреннего помещения, как уверял Трефузис, состояло в том, что оно образовывало великолепную звуконепроницаемую камеру, в которой очень удобно записывать выступления по радио. Эйдриан же считал, что оно потворствует присущей Трефузису агорафобии или, по меньшей мере, клаустрофилии, в наличии коих у себя Дональд никогда бы не признался.

Когда Эйдриан на цыпочках вошел с двумя стаканами вина в кабинет, Трефузис говорил в микрофон:

– …а поскольку это затруднение, во всех его благородных, монументальных пропорциях, теперь уже известно вам благодаря достойным усилиям прессы, я до поры до времени избавлю вас от описания его безвкусных подробностей, хоть и надеюсь поделиться с вами оными – непредвзято, прямо и мужественно – еще до того, как закончится год. А пока я, если позволите, прерву эти беспроводные эссе и отправлюсь посмотреть мир. Когда же мне станет ясно, что он собой представляет, я, будьте уверены, дам вам об этом знать – тем, кому сие интересно, разумеется; прочим останется лишь строить догадки. Тем временем если вы были с нами, то продолжайте быть и даже не думайте с этим покончить.

Трефузис вздохнул и положил микрофон.

– Да, все это очень печально, – сказал он.

– Куда пристроить вино? – спросил Эйдриан, оглядываясь в поисках свободного места.

– Я бы попробовал в горло, милый юноша, – ответил Трефузис, забирая стакан и отхлебывая из него. – Ну-с, полагаю, ты пришел рассказать мне о заседании?

– Это было возмутительно, – сказал Эйдриан. – Мензис жаждал твоей крови.

– Миляга. Как глупо с его стороны, ее там и не было вовсе, все время оставалась здесь, струясь в моем теле. Пришел бы и попросил. Он сильно страдал?

– Во всяком случае, моя тактика ему удовольствия не доставила.

Трефузис в тревоге взглянул на него:

– Ты ведь не сказал ничего лишнего? Эйдриан описал ход заседания. Трефузис покачал головой.

– Ты вел себя, как очень глупый мальчишка. Полагаю, письмо мое Клинтон-Лейси зачитал?

– Да, оно, пожалуй, выбило почву из-под ног Мензиса. Однако в нем не было необходимости, Дональд, никто не хотел твоей отставки. Зачем ты его написал?

– У сердца свои резоны.

– И будь поосторожнее с Мензисом. Готов поспорить, на следующий год он постарается помешать твоему возвращению.

– Глупости, нас с Гартом просто-таки переполняет любовь друг к другу.

– Он твой враг, Дональд.

– Ничуть не бывало, – сказал Трефузис. – И не будет им, пока я его так не назову. Он может страстно желать этого, может встать предо мной на одно колено и молить об открытой враждебности в самых насильственных ее проявлениях, однако для стычки, как и для случки, необходимы двое. Я сам выбираю себе врагов.