Счастливы по-своему - Татьяна Труфанова

— Я хочу… я устала сидеть в четырех стенах, — еле слышно донеслось от придавленной Юли.

— Эти месяцы пролетят так быстро! Лови их, цени, собирай драгоценные мгновения в чашу воспоминаний! — восклицала теща. — Оглянуться не успеешь. Раз — и наш дофин на пороге детского сада, два — в школе, три — он уже бреется и говорит тебе: мама, не лезь в мою жизнь.

Юля осторожно высвободилась из захвата и отошла к столу.

— Не садись! Повязка! — Степин вскрик заставил ее замереть над стулом в полуприсяде.

Юля бросила на него красноречивый взгляд и, помявшись, сказала матери:

— Я бы хотела… я бы хотела все же… попробовать с няней.

«Ого!» — про себя воскликнул Степа. На его памяти это был самый грандиозный демарш против Нины Яковлевны, прежде Юля не осмеливалась ей возражать.

— Исключено! — отрезала Нина. — Это нельзя попробовать, тут либо да, либо нет, либо ты вкладываешь себя, либо ты — при всех благих намерениях — отправляешься в ад! Посмотри на Ясю! Посмотри в эти доверчивые глаза-озера! Он еще даже не ходит, он цепляется за тебя, так неужели ты его безжалостно отбросишь?! Импосибль!

Страстная тирада Нины Яковлевны напомнила Степе о завываниях шекспировских ведьм в пьесе «Макбет», однажды просмотренной в Домском театре. Жесты и мимика тещи обладали размахом, способным впечатлить зрителей последнего ряда. Степан крякнул, а Юля, поникнув, запустила руку в миску пряников.

— Фу! В смысле выплюнь! — опомнился Степа, когда жена надкусила пряник.

Юля посмотрела на него недоуменно.

— Ах да, — сказала Нина, — действительно фу. Это наш дофин оросил.

— Большой попис, угу, — разъяснил Степа. Юля выплюнула пряник и потерла рот. — Нет, этим чаем лучше не запивать…

— Давайте уже подгузник ребенку наденем! — раздраженно сказала Юля.

— Нет, пусть подышит! Я не представляю, как бы вы растили малыша в мое время?

Возможно, Юля имела что ответить на этот вопрос, но она промолчала и начала убирать со стола. У Степы запиликал телефон. На экране горела надпись «БаМайя» — так он называл бабушку с детства. Он извинился и вышел во двор поговорить, а вернулся через пару минут.

— Я это… У бабушки замок заело, надо спасать ее. Поеду я.

— Вперед! Не волнуйся, я еще часок тут побуду, — заверила теща.

«Не-ет!» — беззвучно произнесла Юля.

Степа чмокнул ее в щеку:

— Извини, извини! Такой уж у меня импосибль. Ты береги ногу, ага!

— Какой заботливый муж! — замурлыкала Нина.

— Очень, — насупившись, сказала Юля.

— Я помчался, только Ясю поцелую… Э-э… Яся? Яся, ты что там в углу делаешь? Ты взял сумку, малыш? Такую красивую, крокодилью… крокодиловую, взял и открыл…

— Мою сумку? — приподнялась с кресла Нина.

— Нет, не грызи ручку. Отдай, мой хороший! — воскликнул Степа. — Нет, только не писай! Ой! М-да… Как же некстати ты открыл сумку. Ой-ей-ей. Теперь в сумке лужа… М-да. А ведь так хорошо мы голопопили. Ой, и шарфик намок… И пудра… И паспорт намок! А если просушить? Все, ухожу, ухожу!

И Степа в отличном настроении выскочил за дверь.

Майя сидела в коридоре на стуле, отпивая чай из тонкой фарфоровой чашки, а внук ковырялся в ее замке.

— Не знаю, в чем дело. У меня нормально ключ открывает, — сказал Степа.

— Я тоже не знаю. У меня заел, я пятнадцать минут с ним билась.

На самом деле замок был в порядке, но раз внук не захотел приехать к ней без повода, пришлось прибегнуть к маленькой уловке. Степа предложил прокапать замок маслом, и, пока он рылся в чемоданчике с инструментами, Майя сделала первый ход в своей партии: пригласила его отпраздновать день рождения у нее. У вас малыш, Юля устает, да и ты, наверно… Я возьму все на себя, сможете прийти к накрытому столу… Внук, немного подумав, согласился.

Через пару минут он закончил с замком. Стерев масло с рук тряпкой, Степа сказал:

— …А будет заедать — заменю. Ну, я поехал! А то там Юлька на амбразуре…

— Нет уж! За стол! — Майя повелительно указала на кухню: — У меня была своя амбразура, пока не поешь пирогов, не отпущу.

Она зачем-то испекла вечером пирожки с мясом — то есть ясно зачем, для Степы, но ведь чувствовала себя неважно, надо было бы прилечь, а она… Теперь Майя ходила по стеночке. Так по стеночке она вернулась в кухню, они с внуком устроились за столом.

Степа, нахал этакий, сказал: «Только недолго» — и уставился на плоский круг часов, висевший на стене. Майя пододвинула к нему блюдо со злосчастными пирогами и сказала:

— Позволь спросить, ты ведь отца собираешься приглашать?

— Отца? Разве он, мм, не уехал? — сделал круглые глаза Степа и сунул в рот пирожок.

— Нет, он здесь и собирался до седьмого числа побыть.

Степа невнятно промычал что-то через пирог.

— Что? — переспросила Майя.

— Говорю: жаль, что не уехал!

Майя устремила на него суровый взгляд, но внук никак не выказал раскаяния.

— Богдан упоминал, что у вас вышла размолвка, — произнесла она.

— Если это для отца размолвка, то Гранд Каньон — вроде ямочки. Угу.

— По-моему, он сожалеет… Будь мудрее, Степа, сделай шаг навстречу.

— Какие пироги у тебя, бабушка! С начинкой из нотаций, ого! — энергично жуя, сказал Степа.

Майя помолчала, вздохнула, привстала, но тут же снова села на стул.

— Нет, давай-ка ты молодыми ногами сходишь. Там, на балконе. Иди, иди!

Она надеялась, что увиденное на балконе алое чудо Степу смягчит.

— Ты, это, издеваешься? — через секунду спросил с балкона внук.

— Почему? — возмутилась Майя. — Прекрасный автомобиль, твой отец его сам выбрал для Яси, он хотел, чтобы я передала… — Майя подумала и добавила ложь во спасение: — С извинениями!

— Я, конечно, не гроссмейстер, угу. Но немножечко неприятно, когда собственная бабушка считает тебя простофилей!

Майя изогнула тонко прорисованную бровь и посмотрела на внука с видом: не понимаю, о чем ты.

— Отец будет извиняться, когда на Марсе яблони, ага, яблони зацветут. — Степа поднял игрушечный кабриолет и занес его над перилами балкона. — Очень тянет бросить.

— Не надо. Я поняла, — с достоинством сказала Майя. — Кстати, о подарках — что тебе подарить на день рождения?

— Сюрприз, — буркнул Степа, возвращаясь на кухню. — Хотя нет… В смысле подарка, ба, лучший подарок — это помочь с Ясей.

Именно в этот момент заныл живот, и Майя поморщилась. Степа заметил это:

— Так, сейчас опять будут нотации. Охо-хо.