Носорог для Папы Римского - Лоуренс Норфолк

— Готовы?

— Нет.

— Подождите…

— Раз, два…

— Ннннн… Нет!

— Вот так?

— Опускай.

— О-о-ох.

— У-у-ух.

— …Три!

Сидя в лодке, Сальвестро смотрел на удаляющиеся спины монахов. Над ним тихо раскачивалась мачта. Он взялся за весла и начал выводить лодку в открытое море. Вскоре он был уже в пятидесяти ярдах от берега; лодку качало сильнее, чем когда-либо, насколько он помнил. Отсюда монастырь казался грудой цемента и серых камней, а церковь представлялась черной раной в ее середине. Орудуя одним веслом, он пытался повернуть на северо-запад, но лодка упиралась, не слушалась.

До него донесся вопль:

— Ты это куда?

Крик повторился вновь, в нем звучала все та же растерянность. Голос Бернардо. Он налег на весла: раз-два, раз-два… Когда лодку стащили к воде, Герхард похлопал Сальвестро по спине, но Ханно и Георг на него даже не смотрели — они вообще избегали его взгляда.

«Куда…» Раз-два, раз-два…

Но постепенно и крики, и земля остались позади, он оказался один в лодке, один в море, и, кроме ударов весел о воду, кроме всплесков, кроме скрипа уключин, кроме его собственного тяжелого дыхания, никаких других звуков не было. Стояла тишина. Не было и птиц в небе, а воздух расступался перед ним холодными колоннами. Смазанная линия берега слева от лодки медленно сдвигалась. Огромное плоское облако уходило к горизонту, на котором прорезалась тонкая красная полоска. Вскоре она стала розовой, а потом прорвалось солнце, темно-оранжевое, и облака сразу посинели. Скоро должно было стемнеть. Он приналег на весла.

Оловянная кружка и хлеб. Экскременты, размазанные по простыням. Вот так мы и умираем, подумал Ханс-Юрген.

Дважды Флориан доставал из дарохранительницы причастие. Дважды он пытался просунуть его настоятелю в глотку, и дважды настоятель его срыгивал. Дважды Флориан сам съедал выплюнутое тело Христово.

Перед рассветом в дверь постучались Герхард со своими людьми. Их натиск сдержали суровыми предостережениями и молитвами, однако Ханно проорал, что они еще вернутся.

Когда несколькими часами позже солнце окончательно поднялось, осветив келью недолговечными лучами, настоятель зашевелился — совсем как слепой червь, когда переворачивают камень, под которым он таится. Свет, казалось, отогнал реявшую в воздухе смерть. Флориан молился. Сам он пребывал в ожидании неведомо чего — то ли смерти старика, то ли ощущения, что свет отгоняет смерть. Йорг молчал, пока снова не заявились люди Герхарда.

— Займитесь своими делами, брат, — мягко сказал Йорг, преграждая путь Герхарду, позади которого, в проходе, толпились Георг, Ханно и все остальные.

На секунду Хансу-Юргену показалось, что они способны ворваться, просто оттолкнув приора; он даже увидел, как напрягся Йорг, словно бы прочтя это намерение в глазах Герхарда. Такое вполне могло произойти. И снова Ханно вопил, орал, рычал как безумный — они убивают настоятеля! — но Герхард повернулся на каблуках и пошел прочь. Этот шум и враждебность братьев, теперь неприкрытая, лишали Ханса-Юргена сил. Он уронил голову на руки. Когда же он последний раз спал?

Настоятель успокоился. Он то засыпал на несколько минут, то просыпался, и тогда его рвало, после чего он в изнеможении откидывался на подушки. Флориан снова попытался причастить его, теперь размочив облатку в вине, но настоятель не принял и этого.

— Если он не сможет проглотить, достаточно, чтобы он увидел тело Христово, — сказал Йорг: казалось, вторжение Герхарда не произвело на него никакого впечатления. — Герцогу Альберту вложили его в открытую рану, и та затянулась, после чего он умер. Я об этом читал.

Флориан кивнул.

— Тело Христово — самое замечательное из наших таинств, — продолжал отец Йорг. — Слетающиеся ангелы, защита от смерти… Я верю в это, хотя сам процесс более сложный.

Ханс-Юрген раздраженно взглянул на него — его терпение натянулось до предела и лопнуло.

— Вы должны встретиться с ними, — сказал он. — Вы должны им показаться. В следующий раз они ворвутся сюда…

— Это не святой Эгидий отпустил Карлу Великому грех инцеста, а гостия. Тело Христово отпустило ему грехи. Когда я был еще послушником, мне казалось, что я видел дитя, новорожденное дитя. Оно плакало, хотя я не слышал плача. Я увидел дитя в облатке, как раз перед тем, как ее преломили. А потом оно исчезло.

— Да вы хоть слышите меня, отец? Времени нет. — Ханс-Юрген схватил Йорга за плечо. — Вы должны действовать.

— А где наши гости? — спросил Йорг, недоуменно глядя на Ханса-Юргена, словно пораженный этой мыслью.

Вопрос застал Ханса-Юргена врасплох, как и Флориана, который отвернулся от одра, озадаченный и растерянный.

— Гости? Язычники? Не знаю. Наверное, у себя в кладовке. Но почему…

— Найдите их, брат, а когда найдете, отведите в мою келью. Спрячьте их там. Скорее, Ханс-Юрген. Пусть они будут в безопасности, если вдруг…

— Если вдруг что?

— Ничего. Просто они мне нужны.

После духоты и вони настоятельской кельи свежий прохладный воздух ошеломил Ханса-Юргена. Сквозь облака пробивался дразнящий свет. Он почувствовал себя невесомым, на сердце стало легко. Когда он вошел во двор монастыря, его обступила толпа монахов. Все лица были одинаково красными и огромными, изо ртов, украшенных желтыми зубами, вываливались вопросы, вопросы и еще вопросы. Он прошел сквозь них, словно слепой, миновал дортуар, вышел во двор, где и увидел Бернардо, сидевшего на большом плоском камне.

— Где твой друг? — строго спросил он.

Великан пребывал в мрачном беспокойстве. Не глядя на монаха, он указал на море.

— В Брюггемановой лодке? — спросил Ханс-Юрген.

— Он оставил меня одного, — с тоской произнес Бернардо. — Опять.

— Идем со мной, — приказал Ханс-Юрген, и великан послушно встал. Ханс-Юрген не рассчитывал на то, что Сальвестро выберет именно этот день. Хотя нет, он же об этом знал: Сальвестро сам ему говорил.

— Идем со мной, — повторил он.

Сальвестро что-то значил в игре, затеянной Герхардом и Йоргом, но что именно, он не постигал.

— Куда? — помолчав, спросил Бернардо.

Куда? — переспросил себя Ханс-Юрген и вспомнил островитян, которых видел во время своих прогулок. Вот они направляются к нему, подняв руку в приветствии, останавливаются, будто спотыкаются обо что-то, поворачивают назад. Отт и двое других. Ну конечно, это Герхард, это к Герхарду были обращены их приветствия, это навстречу ему они спешили. Как же он устал! Солнце садится. И тут ему вспомнилось то, что они говорили ему тогда, поймав в здании капитула: «Наш приор не был с вами до конца откровенен, Ханс-Юрген»; «Островитяне знают больше, чем говорят, о том, что ростом поменьше…»