Одинокий странник (сборник) - Джек Керуак

В Голландии бомжей не разрешают, то же, возможно, и в Копенгагене. А вот в Париже можно быть бомжом – в Париже к бомжам относятся с огромным уважением и редко отказывают им в нескольких франках. – В Париже имеются разнообразные классы бомжей, у бомжа классом повыше есть собака и детская коляска, в которой он хранит все свои пожитки, а те обычно состоят из старых «Франс-Суаров», тряпья, жестяных банок, пустых бутылок, сломанных кукол. – Такой бомж иногда располагает возлюбленной, которая везде следует за ним, его собакой и коляской. – Бомжи пониже не владеют ничем, они просто сидят на берегах Сены, ковыряя в носу на Эйфелеву башню. —

У бомжей в Англии английский выговор, а от этого они кажутся странными – бомжей из Германии они не понимают. – Америка – отчизна бомжества. —

У американского бродяги Лу Дженкинза из Аллентауна, Пеннсильвания, во «Фреде Банце» на Бауэри взяли интервью. – «Зачем вам все эти сведья, вам чего вообще?»

«Насколько я знаю, вы были сезонником, ездили по всей стране».

«А как насчет дать человеку пару монет на вино, а потом поговорить».

«Эл, сходи за вином».

«Где это будет, в „Дейли Ньюз“?»

«Нет, в книжке».

«Вы чего, детки, тут вообще делаете, то есть вино где?»

«Эл пошел в винную лавку. – Вы же „Гром-птицу“ хотели, нет?»

«Ага».

После чего Лу Дженкинз посквернел – «А что насчет пары монет на ночлежку?»

«Ладно, мы просто хотели задать вам несколько вопросов, типа почему вы уехали из Аллентауна?»

«Из-за жены. – Моей жены. – Никогда не женись. Никогда не искупишь. Ты, в смысле, говоришь, это в книжке будет, чего я тут скажу, э?»

«Валяйте, скажите что-нибудь про бомжей или что-нибудь». —

«Так а чё те про бомжей надо знать? Тут их куча, нынче туговато как-то, денег нет – слушь, а как насчет пожрать хорошенько?»

«Встретимся в „Сагаморе“» (уважаемый бомжатный кафетерий на Третьей и Купер-Юнион).

«Ладно, пацан, большое спасибо». – Он раскупоривает бутылку «Гром-птицы» одним умелым рывком пластиковой пломбы. – Глог, луна восходит блистательно, как роза, пока он большими уродливыми устами жадно глотает, заглогивая в глотку, Шклёп! и выпивка проваливается, а глаза у него вычпокиваются, и он облизывает языком верхнюю губу и говорит «Х-а-х!» И орет «Не забудь, мое имя пишется Дженкинз, Дж-э-н-к-ы-н-з». —

Еще один персонаж – «Говорите, зовут вас Эфрам Фрис из Полинга, Нью-Йорк?»

«Ну, нет, вообще-то, меня зовут Джеймз Расселл Хаббард».

«На вид вы довольно респектабельны для бомжа».

«У меня дед был полковником в Кентаки».

«О как?»

«Да».

«И отчего же вы здесь на Третьей авеню?»

«Я не могу, правда, мне все равно, еще чего, я ничего не чую, мне уже все безразлично. Простите, но – вчера ночью у меня кто-то украл бритву, если вы меня ссудите некоторым количеством денег, я куплю себе „Шик“».

«А включать куда будете? У вас есть такие удобства?»

«Инжектор „Шик“».

«А».

«И я всегда ношу с собой эту книгу – „Правила св. Бенедикта“. Унылая книга, но что ж, у меня в котомке еще одна есть. Тоже, наверное, унылая».

«Зачем же вы ее тогда читаете?»

«Потому что нашел – я ее нашел в прошлом году в Бристоле».

«А что вас интересует? Вас, типа, интересует же что-нибудь?»

«Ну, вот эта другая книга, что у меня там э-э, ндаа, э-э, большая странная книга – не надо вам меня расспрашивать. Поговорите с тем старым негритосом, вон с гармошкой – я ни к чему не годен, мне главное, чтоб оставили в покое —»

«Я вижу, вы трубку курите».

«Ага – табак „Грейнджер“. Хотите?»

«А вы мне книгу покажете?»

«Не, у меня с собой нету, у меня при себе только вот». – Показывает на трубку и табак.

«Можете что-нибудь сказать?»

«Вспышка молнии».

Американскому Бродяге указано на дверь, поскольку шерифы действуют, как сказал Луи-Фердинан Селин, с «Одной дорожкой скользкой и девятью со скуки», ибо, коли нечего делать посреди ночи, когда все ушли спать, они прикапываются к первым же людям, что мимо идут. – Цепляются даже к любовникам на пляже. Они просто ума не приложат, что им с собой делать в этих их полицейских машинах по-пять-тыщ-долларов-каждая с приемопередатчиками Дика Трейси, кроме как прикапываться ко всему, что движется в ночи, а днем ко всему, что вроде бы движется вне зависимости от бензина, власти, Армии или полиции. – Я сам был бродягой, но пришлось бросить году в 1956-м из-за участившихся телевизионных историй о мерзости чужаков с котомками, которые независимо сами по себе проходят мимо – в Тусоне, Аризона, в 2 часа ночи меня окружили три патрульные машины, когда я шел с-торбой-на-горбе сладко выспаться ночью в краснолунной пустыне:

«Ты куда это?»

«Спать».

«Где спать?»

«На песке».

«Зачем?»

«Спальник есть».

«Зачем?»

«Постигать великую природу».

«Ты кто? Дай-ка на документы глянем».

«Я только что провел лето с Лесной службой».

«Платили?»

«Ну».

«Так чего не в отель?»

«Мне больше нравится на воздухе, к тому ж бесплатно».

«Почему?»

«Потому что я бродяг постигаю».

«А чего в них хорошего?»

Им требовалось объяснение моему бродяженью, и они чуть-чуть и привлекли б меня, но я с ними был искренен, и они в итоге почесали в затылках и сказали «Валяй, если тебе так хочется». – Подвезти четыре мили до пустыни не предложили.

А шериф Кошиса разрешил мне спать на холодной глине за Боуи, Аризона, лишь потому, что он об этом не знал. —

Происходит что-то странное, уже и один остаться не можешь в первобытной глухомани (так называемых «первозданных территориях»), вечно прилетает вертолет и что-то вынюхивает, тут маскировка нужна. – Затем они давай требовать, чтоб ты наблюдал за странными летательными аппаратами для Гражданской Обороны, как будто ты способен отличить обычный странный летательный аппарат от любого другого странного летательного аппарата. – Что же до меня, остается единственное – не высовывать носа из комнаты и напиваться, бросить все бродяжество и походные свои устремленья, потому что ни единого шерифа или пожарного лесника ни в одном из новых пятидесяти штатов не отыщется, кто б теперь дал тебе еды приготовить на горящих веточках в камышовой чаще, или скрытом распадке, или где угодно, потому что ему нечего больше делать, только придираться к тому, что видит в пейзаже, если оно движется независимо от армейского полицейского околотка на бензиновой тяге. – Корыстных целей у меня тут нет: я просто ухожу в другой мир.