Истощение времени, или Сведения об участии кота Тимофея в государственном перевороте. Соленый арбуз - Владимир Орлов

Зименко вытащил чемодан из-под кровати. Коричневую кожу чемодана исполосовали кривые морщины. Морщины появились не от сырости и не от старости. Просто чемодан был так задуман.

– Куда ты попрешь в такую темень? – сказал Кешка.

– Иначе никак… На днях пойдет коренная вода. Тогда уж к взрывникам Дьяконова не доберешься. Знаешь, они там, за Канзыбой, у Смородиновой сопки?

– Ну, смотри, – сказал Кешка.

Букварь стоял у палатки, глядел в спину длинному парню, тащившему в руке чемодан, задуманный с морщинами. Со спины парень был похож на Виталия и, наверное, тоже играл в баскетбол. Букварь перевел взгляд на Виталия. Тот стоял рядом, покачивал головой, и Букварю показалось, что он собирается отпустить в спину парню едкую остроту. Букварь ждал эту остроту. Тогда бы он ответил! Но Виталий промолчал. А парень уходил, и Букварю стало вдруг грустно.

В палатке он вспомнил все, что знал о Зименко. А знал он, что Зименко окончил в Москве филологический факультет и потом приехал на трассу. Организовал в Курагине вечернюю школу. Рабочих было мало, и Зименко днем выходил на объекты со своими учениками. «Они могут жить в две смены, а я должен днем загорать?» Три месяца назад Зименко выбрали начальником комсомольского штаба стройки.

– Он москвич? – спросил Букварь.

– А я знаю? – сказал Кешка. – Что я, доктор, что ли!..

Букварь долго не мог заснуть. Он ворочался под тонким колючим одеялом и думал о Зименко.

Пришел человек и ушел. Пришел и стал близким. Таким, как Николай. Букварь жалел, что не узнал этого человека раньше. Он дал себе слово поговорить с Зименко, когда они вернутся на Большую землю.

Букварь никак не мог объяснить себе, что же сделало этого человека близким. Говорил Зименко о вещах, о которых на самом деле могли сообщить и транспаранты, прибитые к зеленым штакетникам у конторы в Курагине. Но вот слова его вошли в душу. И останутся там. Не произошло того, о чем думал Букварь. Этот человек не стал им посторонним. Почему? Наверное, потому, что сам он приходит не к посторонним, а к своим. Наверное, потому, что он искренне заинтересован в судьбах людей. В этой заинтересованности его призвание. Его жизнь. Это Букварь понял не из слов Зименко, а из всего облика его глаз, губ, движений… Искренности его. И Букварь подумал, какое это счастье – быть другом для каждого из девяти тысяч парней и девчат, строящих дорогу!

Потом Букварь подумал, что он пытается объяснить необъяснимое. Разве объяснишь, почему приходит любовь?

Букварь вспомнил о том, что говорил Зименко, и попытался по-новому оценить свою жизнь. Слишком редко он бывает хозяином. Иждивенцем спокойнее жить. Как живет скала под названием «Тарелка», которой ни до чего нет дела. В голове у него столько вопросов, на которые он боится отвечать. Уходит от них. А уходить нельзя. Иначе никогда не станешь таким убежденным человеком, как Зименко.

– Букварь… – шепнул Виталий, – ты все ворочаешься?

– Ага, – сказал Букварь.

– Он москвич. Я встречал его на Сретенке.

17

– Люблю попариться! – заявил Кешка.

Выбирали веники. Выбирал Кешка, а Букварь стоял рядом и поддакивал, чтобы не упасть окончательно в Кешкиных глазах.

– Березовые, – сказал Кешка.

Догадаться, что веники березовые, было легче, чем понять объяснения насчет сухого и мокрого пара.

– Какой-то у них запах засушенный, – сказал Букварь. – Словно это березовый концентрат.

Кешка подносил веники к носу и сосредоточенно нюхал. Почему-то он считал необходимым перенюхать все веники. Листья жестяными ребрами кололи кожу носа, будто бы они были сделаны из фольги, выкрашенной в защитный цвет. Букварь подумал-подумал и сказал:

– Банные листы. Будут прилипать.

Он не любил гербарии, веники и вообще все высушенное.

– Я предпочитаю дубовые, – сообщил Кешка. – Березовый, он только до легких берет. А дубовый дальше. До самого аппендикса. Дубовый, он мужественнее. И дух у него отрадный. Знаешь, есть такая водка – «Горный дубняк». Из дубовых веников.

Для того чтобы войти в баню, надо было сложиться вчетверо. И в самой бане надо было сократиться до спиркинского размера. В бане было черно, как в кинотеатре, и керосиновая лампа, доставленная Кешкой, черноту разогнала только в жалком, мокром от пара углу. Где-то там, в центре черноты, неоновой рекламой горели раскаленные угли, шипели зловеще. Букварь согнулся, и все это переставало ему нравиться.

Радовало только тепло. Оно обволакивало, благодушное и ленивое. Промокшие, привыкшие к перестуку зубов, в последние черные вечера они мечтали об этом тепле. Сегодня с утра шел дождь, похожий на снег, или снег, похожий на дождь, и только из-за тепла согласился Букварь отправиться на Тринадцатый километр, к Кешкиной знакомой Даше, в легендарную баню по-черному.

Вещи клали на лавку. Лавка была старая, шершавая и теплая, как ладонь. Сапоги приткнулись к бревнам стены. Голый Кешка бегал рядом, снова тряс веники, бормотал что-то себе под нос и деловито пробовал пальцами воду в алюминиевых ведрах. Букварь робко переступал с ноги на ногу, ощущал мокрые доски пола, чувствовал себя неквалифицированным ассистентом колдуна и, чтобы не мешать банной магии, сдвинув ватники и брюки, уселся на влажный кончик лавки.

– Сейчас, – пообещал Кешка. – Считай себя счастливым. Испытаешь восьмое чудо света. Или девятое.

Кешка организовывал чудо. Неоновые угли шипели от нетерпения, готовились сжечь джебскую воду, выплеснутую из ведра, горячим паром отбросить ее в черные бревенчатые стены. Кешка переливал воду из одного ведра в другое. Он колдовал. Он был алхимиком. Ему не хватало только реторт, мензурок и гнутых стеклянных трубок.

Дома, под Суздалем, Букварь ходил мыться в обыкновенную баню с оцинкованными шайками, душем, инвалидами-банщиками, кафельным полом и оживленной очередью за пивом. В той бане не было пара и никаких фокусов не было.

– Как ты прожил двадцать своих лучших лет? – сказал Кешка. И пообещал снова: – Сейчас.

Букварь собирался ответить Кешке, но, пока он искал слова, Кешка выпрямился, потряс правой рукой алюминиевое ведро, ловко подбросил вверх, схватил двумя руками его белое дно и, резко, зло заорав: «Ложись!» – плеснул заколдованную воду в неоновые угли. Угли взорвались, но у них не было пламени. Они зашипели зловеще и громко.

Букварь инстинктивно сжался на лавке, готовый стерпеть все. Но ничего не изменилось, только стало жарче, очень жарко. Кешка обернулся, Букварю показалось, что он подмигнул ему, и вдруг Кешку словно ударило током. Кешка захохотал резко, истерически, но пар обволакивал звуки, и Кешкин смех рвался словно из воды. Кешка бросился к двери, толкнул ее и, голый, выскочил на замерзшую землю в снежный дождик, на улицу, по которой ходили люди. Он влетел обратно в черноту бани, опустился на пол и пополз на карачках к полуоткрытой двери. Вытянулся у двери на полу, положив голову на порог, глотал холодный сладкий воздух, перемешанный с мокрым снегом.