Барышня - Ирина Муравьева

«Человек, порожденный женою, – по памяти бормотал Александр Ефимович, усаживаясь наконец в глубокое кресло и надевая очки, – краткодневен и пресыщен печалями. Как цветок, он приходит и опадает, убегает, как тень, и не останавливается… Кто родится чистым от нечистого? Ни один. Если дни ему определены, и число месяцев его у Тебя, если Ты положил ему предел, которого он не перейдет, то уклонись от него, пусть он отдохнет, доколе не окончит, как наемник, дня своего. Для дерева есть надежда, что оно, если и будет срублено, снова оживет, и отрасли от него выходить не перестанут. А человек умирает и распадается: отошел, и где он?»

Пронзительная правота этих слов всякий раз заново поражала его, и он начинал думать о том, есть ли какой-то способ – зная, что всё это так – только так и никогда иначе, – помочь этим юрким прыщавым мальчишкам прожить свою жизнь по возможности чисто?

За дверью его кабинета послышалось сдержанное рыдание. Александр Ефимович давно снял с себя должность директора и остался скромным попечителем, при этом рыдать приходили к нему. Не только рыдать, а вообще – приходили. Директор Барков, Александр Семенович, был вспыльчивым, мог и прикрикнуть, но попечитель Флеров, Александр Ефимович, – никогда. Он знал, кто рыдает за дверью: опять Климентина Петровна. Александр Ефимович поднялся, отодвинул тяжелое кресло и отворил дверь.

На Климентину Петровну было больно смотреть. Круглые очки ее в тоненькой золотой оправе запотели изнутри, и слезы, прозрачные хрупкие слезы, проделали маленькие бороздки внутри очень нежной и розовой пудры. Климентина Петровна учила оболтусов танцевальному мастерству, а младшие классы еще и гимнастике. Но младшие – что! А вот старшие, у которых уже пробивались усы, голоса были лающими, сорванными, как у дворовых псов, буквально свели Климентину с ума. Похабным свели, издевательским образом. Писали любовные письма с намеками, совали под дверь георгины и флоксы, сорванные в дворовом палисаднике, назначали свиданья на Патриарших прудах и прочих таких же укромных местечках. Климентина прибегала к Александру Ефимовичу и плакала на его плече. Александру Ефимовичу она годилась в дочки. Подлецы были неуловимы, следов никаких не оставляли, да хоть и оставь они этих следов видимо-невидимо, пороть по закону нельзя, запрещается. Исключить, правда, можно, но против этого у Александра Ефимовича был решительный протест: исключишь мерзавца, а он – на войну! Нет, лучше пускай Климентина рыдает.

– Ну, что там сегодня? – грустно сказал старый, обрюзгший, седой, с маленькими и добрыми, в густых ресничках глазами Александр Ефимович.

Климентина Петровна вынула из сумочки скомканное письмо и мокрой от слез рукой протянула его попечителю.

«Богиня, королева сердца моего! – было написано большими, отвратительно кривыми и словно бы пьяными печатными буквами. – Если вы не желаете смерти вашего раба и безумно влюбленного в вас человека, приходите сегодня в восемь часов вечера на Собачью площадку, где я буду ждать вас. Мой случай отчаянный, ибо если вы откажетесь вместе со мною, рабом вашим, испить нынче вечером чашу блаженства, то я недолго задержусь на этом свете. Пока жиды и прочие интеллигенты не погубили окончательно святую нашу Русь, я должен успеть послужить ей. И поверьте, сударыня, когда бы не съедающая меня страсть к вам, я бы уже давно пал смертью храбрых на поле боя, давно обагрила бы землю моя православная русская кровь. Итак, теперь слово за вами. Лобзающий ручки и ножки ваш раб, верный рыцарь В.В.».

– Ох, господи, гадость какая! – вздохнул Александр Ефимович.

– Я больше не могу! – простонала Климентина Петровна, хватаясь узенькими руками за свои пушистые кудрявые виски. – Они меня сводят в могилу!

– А вы успокойтесь, родная моя, – попросил Александр Ефимович и вытер носовым платком сильно вспотевший лоб. – Дрянное, однако, письмишко. «Жиды и интеллигенты…» Однако! Кто же на них так влияет?

Климентина Петровна перестала всхлипывать и тупо смотрела заплаканными, теперь уже без очков, глазами на высунувшийся из-под фланелевой серой юбки кончик своего очень маленького, почти детского башмака.

– Такие убить могут, – вдруг вздрогнув, сказала она. – Мы думаем с вами, что всё это шутки, а они возьмут ружье да и застрелят.

Александр Ефимович тяжело задышал.

– Нет, тут я отнюдь не согласен, – ответил он и опять крепко вытер лоб свернутым в трубочку носовым платком. – Между убийством и гадким письмецом – дистанция огромного размера. Что это вы такое говорите?

Хрупкая, изящная, с носиком-пуговкой, с вишневыми от слез щеками, Климентина Петровна была похожа на девочку, и очень хотелось успокоить ее, тем более что с такой вот ребяческой и нежной внешностью она сама зарабатывала себе на хлеб, жила нелегко и, несмотря на частые слезы, была и сильна, и добра, и вынослива, хотя простодушна до крайности.

Александр Ефимович хотел еще что-то добавить, но тут зазвенел звонок, и по всему зданию прокатилась грохочущая лавина: прыгая через несколько ступенек, скользя по перилам, стуча каблуками и медными набойками на них, учащиеся гимназии Флерова в своих серых формах наполнили здание, любовно спроектированное Николаем Ивановичем Жериховым, и с ревом, подобным морскому, с раскатами, воплями, свистом и лаем рванули по всем этажам, сверкая белками озлобленных глаз и распространяя вокруг запах своего молодого горячего пота.

– Вы их любите? – спросила Климентина Петровна. – За что вы их любите? Они же ужасны!

– Не все, – тихо ответил Александр Ефимович. – Не все, не всегда. А любить совсем не обязательно за что-то. Когда вы повзрослеете, моя дорогая, и наберетесь жизненного опыта, вы согласитесь со мной, что любить можно просто за то, что все мы когда-то родились и непременно когда-нибудь умрем. – Он усмехнулся. – Нет никого, кто бы с этим не справился.

Климентина Петровна тоже усмехнулась.

– По-вашему, это – резон для любви?

– А ей и не нужно резону, – ответил Александр Ефимович. – И это вы тоже поймете.

– Сегодня свиданье с «алферовками», – помолчав, сказала Климентина Петровна. – Десять – наших, десять – девочек.

– Опять на Арбате?

– А где же? Пойдете?

– Придется пойти, – вздохнул Александр Ефимович. – Алферовых очень люблю, уважаю сердечно. А что нынче будет?

– Посылки собираем на фронт для Земского совета. Пора отправлять.

– Ну, и с богом. Так значит, до вечера? А денег откуда набрали?

– Ну, как же! Обухова пела.

– А слушали как?

– Да как? Как обычно. Один Мясоедов ужасно проказничал.

– Ах да! Мясоедов…

Климентина Петровна ярко покраснела и отвернулась.

– Его бы убрать куда-нибудь, Александр Ефимович! Он просто чудовище!

– Чудовище. Верно, – грустно согласился попечитель и вдруг сверкнул на Климентину Петровну умными глазами. – А это письмо… Оно, кстати…

– Я и сама так подумала, – опустила кудрявую голову Климентина. – Уж больно он нагл!