Правы все - Паоло Соррентино

Мы были так молоды. Без гроша в кармане и с большими надеждами на будущее.

Мы – это я и Димитрий.

Страна пыталась вскочить в неспешный поезд современности.

Появились холодильники и стиральные машины. Пятидесятые годы.

Свет в конце туннеля. Больше не будет голода. Нищеты. Погибших и пропавших без вести там, где по-настоящему холодно.

Люди оплакивали прошлое. Улыбались будущему. Повсюду.

Приглушенные тона исчезли, началась новая жизнь.

Про эту жизнь было известно одно: она нас ждет. На каждом перекрестке. И все. Мы продвигались на ощупь. Как когда играли с девчонками в жмурки. Надеясь, что ненароком дотронемся до девичьей груди. Мы ничего не знали. Совсем мальчишки. Наш эротизм был нежным. А секс окутан тьмой, которую никто не торопился рассеять.

Мы с Димитрием. Девственники и совсем еще дети, несмотря на щетину.

Я сочинял песенки. Воспевал цветочки и бескрайние луга. Упоминал пикник, который тогда был внове, полагая, что смело заглядываю в будущее. Куда там. Рассказывал о старших сестрах, моих собственных сестрах, которые хлопали дверью, когда отец в очередной раз им что-то не разрешал. Худшего горя я в то время не представлял.

Я бредил, расплывчато описывая любовь. Потому что ничего о ней не знал. Потом я относил свои тексты великому Репетто. Он на них даже не смотрел. Вел себя так, словно он их раньше уже читал. И он был чертовски прав.

Он говорил:

– Пора тебе пробовать.

А потом великолепный, блистательный Репетто садился на телефон и, не выпуская изо рта сигарету, договаривался о концертах в местах, добраться до которых можно было, как мне казалось, только если переплыть океан. Хотя туда можно было доехать на машине часа за три.

Когда на другом конце провода его о чем-то просили, Репетто с высокомерным, нахальным видом выдавал бесконечную, немузыкальную последовательность «нет». Тем временем пепел падал на накрахмаленную белую рубашку. Или на пол. Репетто его не смахивал. Никто не мог заставить его смахнуть пепел.

Небрежно проведя рукой по волосам, он бормотал:

– Как же они меня достали!

Кто его достал, мне знать не полагалось.

Миммо был богом. Принявшим обличье певца.

Мы с Димитрием любили стоять на виа Караччоло. Эта улица была нашим окном в мир. Мы, невезучие приятели, замирали рядышком у балюстрады, складывали руки на перилах, опирались о них подбородками и разглядывали лежащий вдали профиль Капри. Далекий, словно луна. Для нас остров Капри был чем-то таинственным, как сладострастие, мы знали о Капри по обрывкам фраз, которые слышали в баре от взрослых: столики на улице; автомобили припаркованы перед арендованными виллами – стекла опущены; обдолбанные парочки ждут официантов с первым на сегодня бокалом мартини.

– Ну правда, ты знаешь, как трахаются? – допрашивал я Димитрия, вконец обессилев.

На что он, разочарованный моей неопытностью, отвечал:

– Нет, но догадываюсь.

После чего мы ржали минут двадцать. Затем повисало неловкое молчание. Наполненное душераздирающим ожиданием. И мыслью: когда же нам расскажут, как все на самом деле?

Мы даже представить себе не могли, что однажды сами это переживем. Нам было бы достаточно объяснений.

Получив их, мы бы безмятежно растянулись на скалах, лаская руками гладкие водоросли, и ждали, пока придет наш черед. Терпеливо, словно нас ожидало бессмертие. Потому что именно так чувствуешь себя в юности. Бессмертным.

А еще тебя распирает от желания, направленного неизвестно на кого. Непомерного, мучительного желания.