Девушка, которой нет - Владислав Булахтин

– Искать ее бесполезно. Сейчас надо терпеливо ждать конца…

– Надеюсь, это не намек на изначальную гомосексуальность мироздания?

– Ха-ха!.. У меня есть все основания считать, что нас ждут великие изменения. Мир мертвых – ошибка. Он мог сделать нас почти равными Богу. Мы должны были развоплощаться по мере достижения духовного совершенства. Однако люди не воспринимают смерть как дополнительный шанс. Не находят в смерти просветления и умиротворения вечностью. Они еще больше калечат размягченные смертью души. Мир мертвых стал катастрофически близок. Если этот нарост с мира живых не удалить – конец всему.

– Парень, ты крут! По-твоему, Господь вот так запросто начнет выключать миры? Миллиарды жизней?

– В чем трагедия? Ценно только то, что уникально. Все остальное – пластилин. Миры идентичны, содержат почти одинаковую информацию. Главное, чтобы сохранилась хотя бы одна копия…

Кратер хмыкнул:

– Но меня же обесточат. Меня не будет!

– Что есть ты? Твои чувства, твои мысли, даже твое тело сохранится – значит, сохранится и сам индивидуум.

– Тебя не переспорить…

– Разочарования в человечестве нелегко исцелить. Нам давно нужен обещанный Судный День, который встряхнет то, что потеряло возможность развиваться. Нельзя дальше бултыхаться в этой тине и из нее же хлебать.

– Алё, Костян! – снова перебил Кратер. – Ты славно грузишь, но я – банально рационален. Чтобы мне сейчас дослушать тебя и поверить, требуется чудо. Все просто. Меняю чудо на пожизненное поклонение. Нормальный библейский бартер.

Костя искренне удивился. Присел, халат распахнулся до тронутых сединой лобковых волос.

Кратер продолжил:

– Помнишь, как Морфиус втирал Нео, что мир вокруг – фуфло, а потом продемонстрировал правду? Мне нужно что-то вроде этого.

Костя развел руками:

– Наш мир материален. Я не смогу натянуть глаз на жопу.

– Тогда до свиданья. – Кратер встал. – Насколько я понимаю, деньги тебе не нужны. Не провожай меня. Пока дойду до двери, постараюсь забыть ахинею, что ты мне наплел.

– У тебя ленивый мозг, – сказал ему в спину Костя. – Не разрешаешь расшевелить извилины.

Кратера никогда прежде не упрекали в тугодумии.

– Действуй. Побежишь за утюгом?

– Я даже дотрагиваться до тебя не буду. Закрой глаза, я попробую передать фрагментик своего знания.

Кратер зажмурился.

Костя забубнил:

– Мне нужно помочь. Представь нашу голубую планету. Какой-нибудь уютный закоулок. Или Вселенную. Теперь…

Он причитал что-то еще, но Кратер не слушал. Образы медленно вычерпывались из памяти. В основном, это были красивые картинки, которые вывешиваются на компьютер как фон или заставка («Обои», – вспомнил название Кратер). Кошки, рыбы, звери, водопады, горы, киты, льдины, любые завораживающие фотографии – память услужливо предлагала варианты.

Промелькнул образ Вселенной – примерно такой же, какой изобразили голливудские «натуралисты» в блокбастере «Люди в черном». Этот образ надолго задержался перед его внутренним зрением. Вращаясь, меняя краски, поблескивая галактиками.

Вдруг все выключилось. В воображении возникла такая же темнота, на которую можно поглазеть с другой стороны плотно задернутых век.

– Не открывай глаза! – откуда-то издалека заорал Костя Шаман.

Кратер попытался включить память, вытащить из ее загашников любой образ – пистолета, биг-мага, собственного члена, голой таиландской бабы, Саддама Хусейна или Махатмы Ганди.

Воображение не подчинялось. В голове царила ночь, на которую наползала еще более темная тень мысли: «Ведь я не чувствую ни ног, ни рук, не ощущаю себя ожидающим чуда в дверном проеме кухни в Медведково».

То, кем сейчас стал Кратер, растворялось единственно возможной правдой. В первое мгновение эта правда ощущалась легкой, объяснимой, небольшой частью Кратера. Через долю секунды Кратер и Правда стали величинами почти равнозначными. Наконец, противостояние завершилось единственно возможной комбинацией – Правда заполнила все мысли, все ощущения Кратера и достигла размеров только что исчезнувшей Вселенной.

Правда имела бездну смыслов и граней, но могла довольно точно быть сформулирована самой первой мыслью, которая взорвалась и заполнила все вокруг: «Вселенную выключили».

По сравнению с образовавшейся темной тихой пустотой знакомая, обжитая, бесконечная Вселенная, ее девяносто шесть процентов неисследованной темной энергии, ее грандиозный божественный замысел да и сам Бог, по-детски неловко прячущийся во всех интерьерах жизни, вспомнились домашними и логичными, как лампочка на 60 ватт. Вселенная не исчезла, не свернулась в микрочастицу, не обратилась черной дырой. Ее не стало вместе с мириадами простых, приятных и непостижимых вещей, вращавшихся на невообразимом пространстве невообразимое число лет.

Поэтому нельзя вспомнить Мавзолей, Николь Кидман, вкус пива. Нельзя почувствовать, заорать, открыть глаза. Ничего этого не было, нет и не будет. Вот-вот исчезнет и эта, чудом сохранившаяся мысль, называющая себя уже непонятным, уже бессмысленным, агонизирующим словом «кратер». Еще мгновение – не станет ни этих букв, ни мыслей. И даже чернота, все еще густеющая вокруг, исчезнет.

Ирина Богушевская: «Пароход»

Она отправилась к родителям. Не ухватить, что творилось в душе, в голове, повсюду в теле. Дрожащие коленки, дикий сумбур слов. Сквозь топь безнадежного: «Они умерли… их похоронили… их давно нет… материальность мира незыблема… все, что произошло там, повторилось здесь… смерть нельзя обмануть…» – всплывало: «Умоляю… еще один раз… глазком… спасение для моей заканчивающейся загробной жизни, для моей неуспокоившейся души… мама…»

Кого просила? Всемогущую себя или Всемогущего Бога?

Она и сама не знала. Она умирала от страха. Она умирала от надежды.

На пороге ее встретила постаревшая, поседевшая мама. Вспыхнувшие от радости глаза переполнись слезами. Фея рыдала у нее на груди:

– Мама, мамочка, прости!.. Прости меня!..

Они еще долго плакали и прощали друг другу обиды. Забывали.

Потом сидели, пили чай. Мама говорила о здоровье, о папе. Фея – о колоссальных успехах на работе. Казалось, готовая оборваться иллюзия входит в новое, прочное русло.

Каждая мелочь до боли знакома – кухня, все еще неотремонтированные комнаты, морщинки на мамином лице. Не сосчитать, сколько новых добавилось. Немыслимо думать о том, что все это может быть ловко подстроенной ловушкой сознания.

– Вернешься к нам? – спрашивала мама. – Мы с отцом жутко скучаем. Глупо ведь получилось…

Мать умоляюще смотрела на Фею.

– Конечно, вернусь, мамочка! – Фея улыбалась, не желая чувствовать, как в глубине веет холодом.