Страсти по Митрофану - Наталия Терентьева

Митя открыл сообщения в группе своего класса:

О Ты ч лох?

О Сам лох.

О Дебил.

О Ты дебил.

О Го завтра в парк?

О А ч там делать?

О Ч делать в парке?

О Пить.

О Я не пью.

О Ты ч лох?

О Сам лох.

О Дебил.

О Бросил пить.

О :-) :-( ! Лох.

Митя закрыл их переписку. Как-то… глупо, что ли. Они все хорошие, но… иногда кажутся донельзя глупыми. Он тоже на таком языке с Сеней иногда разговаривает, но у них с Сеней это получается смешно, а тут просто глупо…

Митя шел мимо большого нового дома, он иногда проезжал здесь на велосипеде, но никогда не ходил. Он почувствовал изумительный аромат. Хлеб. Ну да, он же очень голодный. И как замечательно пахнет хлеб. Митя приостановился у красивой витрины. «Хлебная мануфактура Теплаковых. Фирменный магазин №17». Он перечитал вывеску. Это – магазин Элиных родителей? Точнее, их хлебной фабрики? Номер семнадцать… Ничего себе… Значит, есть еще и номер шестнадцать, номер одиннадцать, номер девять… Вот это да. Удивительно. Митя поколебался и зашел. Он никогда не был в таком магазине и никогда бы не зашел, если бы не так хорошо знакомая фамилия на вывеске… Просто нереально.

Он обошел витрины с булочками, марципанами, печеньем, сушками.

– Выбрали? – устало улыбнулась продавщица.

Ее длинные светлые волосы были собраны в высокий пучок. Может, это Элина мама? Чем-то похожа на нее – высокая, светловолосая… Хотя вряд ли она сама будет торговать в магазине…

– Да, – кивнул Митя. – Можно полбатона?

– Мы не режем в конце дня. Бери целый. Не пожалеешь. Сразу съешь половину, красавчик. Наш хлебушек летит только так. Денег хватает?

– Хватает! – нахмурился Митя.

Что это еще за разговоры? Что, он похож на бедного? Он, кажется, очень хорошо одет, мать старается, всегда покупает ему хорошую одежду, в приличных магазинах, и у него хватает вкуса одеваться стильно… Сегодня у него ремень красивый, он специально медную пряжку начищал содой, чтобы блестела…

– Что ты хмуришься! – засмеялась продавщица. – Какой симпатичный! Даже когда хмуришься…

Почему только она показалась ему похожей на Элю?

– Думаю, может, стипендии красавчику не хватает. Ты где учишься?

Понятно, ей, наверно, хотелось поговорить, покупатели уже все разошлись по домам, магазин еще был открыт, но Мите было неловко. Как-то уж слишком женщины обращают на него внимание сегодня. Может быть, не надо было так низко расстегивать рубашку? Он оделся точно так же, как известный американский актер в нашумевшем фильме – голубые джинсы, белая рубашка, ботинки без носков – модно этой весной так стало, и рубашку точно так же, как он, расстегнул – до самой груди… И внизу – тоже… Так, что была видна блестящая пряжка и плоский живот, на котором стали расти волосы… На лице – как-то не очень, а что на ногах, что на животе…

Может быть, из-за расстегнутой рубашки обращают внимание? Не зря отец стал ругаться, заставил его рубашку заправить, застегнуться до самой шеи. Но Митя потом вышел из подъезда и привел себя в нормальный, модный вид.

Батя просто не понимает. Он сам редко из дома выходит, а если и выходит, то всё в своих старых джинсах да клетчатой рубашке, да в ветровке, а осенью и зимой – в старой синей стеганой куртке, в которой ему когда-то премию и диплом вручали. Это было в Подмосковье, стояла поздняя осень, и вручали прямо на улице, где открывали памятник. Историческая куртка, отец ее поэтому не выбрасывает, все носит и носит, немецкая, он ее из Германии когда-то привез, ездил на практику, как лучший студент…

– Я учусь в Строгановке, – ответил Митя продавщице, сам не зная, почему он так сказал. Просто приятно это произнести.

– А-а-а… Художник…

Образованная женщина, знает, чему учат в Строгановке.

– Нет, скульптор, – улыбнулся Митя.

– На вот, возьми, скульптор… – Продавщица полезла под прилавок и достала большой пакет с булками. – У нас пересорт. Бери-бери, я каждый день их ем. Уже раздуло меня от этих булочек. Вкусные, не остановишься.

– А что с ними не так? Почему пересорт? – удивился Митя, глядя на аппетитные, с румяной золотой корочкой булочки и не решаясь взять.

– Да вот, видишь, помялись, пока везли, наклонились как-то. Вот тут кусочек отломился… А у нас строго – мятое, обломанное не продаем. Сами зато есть можем.

– И что, не проверяют? – удивился Митя.

– Да! – Продавщица махнула рукой. – Не уследишь! Поэтому разрешают. Так что ешь, бери, угощайся, больше бери!

Митя подумал и взял три булочки. Ну и ладно, что мятые. Принесет родителям. Расскажет, что это Элины родители пекут, точнее, на их мануфактуре делают, или не расскажет… Как-то не хотелось ему начинать про это разговор, ему казалось, что ничего хорошего из этого не получится. Хотя… Отцу главное, чтобы не художники.

Художник – от слова «худо», искусство – от слова «искусственный», скульптор – от слова «культя», то есть обрубленная рука. Когда-то отец ему это объяснил и даже обещал руки обрубить, если он будет лепить.

Митя услышал, понял, но рукам его это очень трудно объяснить, они словно живут своей собственной жизнью. Мите, чтобы слепить кого-то, абсолютно не нужно никак напрягаться. Он как-то в школе, когда был меньше, слепил за урок головы семерых своих одноклассников и учительницы. Взял чей-то пластилин, забытый в классе, и сколько было там пластинок, столько разноцветных голов и слепил. Та просто ахнула, позвала другую, та – классную руководительницу. А классная позвонила родителям.

Дома был отец, он принял поздравления, вежливо поблагодарил учительницу, а потом страшно выпорол Митю, вот как раз тогда пообещал обрубить ему руки и взял с него слово не лепить больше никогда. Не вырезать из дерева, не ваять, не вытесывать из камня. И – главное – не мечтать. Митя держал слово, когда помнил о своих руках. Иногда ему снилось, что у него рук нет, вместо рук – культи, обрубки, и что ему нужно этими руками слепить большую прекрасную фигуру, каждый раз разную. Но он – не может, плачет, тычется обрубленными руками и ничего не получается. И потом, проснувшись, он так четко помнит это страшное ощущение, физическое – когда нет рук, невозможно ничего сделать… Иногда он забывается, задумывается, лепит дома из хлебного мякиша, но каждый раз это приводит к страшной ссоре с отцом, и он старается за собой следить, чтобы лишний раз не провоцировать и не расстраивать отца.

В школе же, в мешке из-под сменки у него есть пластилин, он из него уже два года лепит, сядет на перемене на скамейке под лестницей и лепит. Одноклассники уже привыкли, смеялись, особенно те, кто не знает Митю, новые, старшие классы все время меняются, перетасовываются по профилям, но теперь уже не смеются, все привыкли. У каждого своя странность. Кто-то ест на каждой перемене, кто-то стучит мячом об стенку в физкультурном зале, лишь только есть такая возможность, а он – лепит. Митя пробовал и вырезать из дерева, тетя ему дарила особый ножичек, у него получалось хорошо, но особого удовольствия он не испытывал.