О красоте - Зэди Смит

— Может быть.

— Да так и есть, — настаивал Карл.

Торжественно заныл веллингтонский колокол, затем,

с другой стороны дороги, донесся более жизнерадостный четырехнотный призыв епископальной церкви.

— Знаешь, тебе бы с другим моим братом пообщаться, с Джеромом, — рискнула Зора. — Он сечет и в поэзии, и в музыке. Иногда он, правда, задирает нос, но ты мог бы как-нибудь заскочить — раз ты хочешь поболтать и все такое. Сейчас он в Брауне, но каждые несколько недель приезжает домой. Домашние у меня что надо, с ними есть о чем поговорить, хотя они меня и достают временами. Отец у меня профессор, так что…

Карл изумленно отпрянул.

— Нет, я к тому, что с ним страшно интересно общаться… В самом деле, ты не стесняйся, заходи и…

Карл холодно взглянул на Зору. Какой-то первокурсник задел его мимоходом, Карл вздернул плечи и пихнул его в ответ. Тот, видя, что его пихает высокий черный парень, смолчал и пошел своей дорогой.

— Вообще-то, — сказал Карл, сверля спину первокурсника взглядом, — я заходил, но оказалось, что меня не ждали.

— Ты заходил? — недоуменно спросила Зора.

В ее лице читалось искреннее неведение. Карл замял тему.

— Тут дело вот в чем. Оратор из меня никакой. В разговоре я толком ничего не могу выразить. Пишу я лучше, чем говорю. Когда я сочиняю ритмы, я — хрясь! — бью в дерево и протыкаю его насквозь. А когда говорю, набиваю шишки. Всегда.

Зора рассмеялась.

— Послушал бы ты папиных первокурсников. А я ей и говорю, а она мне такая, а я ей, значит, а она ни черта, — изобразила Зора, повышая голос и доставая им до противоположного берега страны. — И так до бесконечности.

Карл был озадачен.

— Твой папа, профессор… — медленно проговорил он, — белый, да?

— Он англичанин. Говард.

— Англичанин! — воскликнул Карл, сверкая своими белоснежными белками и, переварив эту новость, добавил:

— А я вот в Англии не был. И вообще из Штатов не выезжал. — Его пальцы странно, ритмично пощелкивали в ладонь. — Он что, математику преподает?

— Папа? Нет, историю искусств.

— И ты с ним ладишь?

Взгляд Карла опять стал блуждающим, и Зорой снова овладели бредовые страхи. Ей вдруг показалось, что все его вопросы просто заговаривание зубов, которое приведет — какими путями, она не дала себе времени подумать, — к ее родному порогу, маминой шкатулке и их сейфу в цокольном этаже. Она затараторила, как автомат, — она всегда так делала, когда хотела скрыть, что мысли ее далеко.

— Говард? Он классный. Конечно, он мой отец, так что иногда… ну ты понимаешь. Но он что надо. У него тут был роман на стороне, с его коллегой, и это вышло наружу, поэтому дома теперь все вверх дном, мать с ума сходит. А я ей говорю: брось, все развитые пятидесятилетние мужики изменяют своим женам. Это почти норма. Разумеется, умных мужчин тянет к умным женщинам — то же мне неожиданность. Кроме того, мама за собой не следит, весит чуть ли не сто сорок килограммов.

Карл смотрел под ноги, ему было явно неловко за Зору. Зора покраснела и вдавила свои короткие ногти себе в ладонь.

— Полные женщины тоже хотят любви, — философски заметил Карл и вынул из капюшона сигарету — она была заложена за ухо. — Тебе пора, — сказал он и закурил. Должно быть, Зора ему надоела. Ее охватило горькое чувство потери: из-за ее трескотни все померкло — и Моцарт, и этот Гусьмайер вместе с ним.

— Ждут люди, ждут дела и всякое такое…

— Да нет, не то чтобы… То есть у меня встреча, но…

— Наверное, важная, — задумчиво сказал Карл, пытаясь ее себе представить.

— Не очень. Так, надо обсудить будущее.

Зора шла в кабинет декана, чтобы озадачить его своим туманным будущим. Особенно ее беспокоило то, что в прошлом семестре ее не взяли в семинар Клер Малколм. Новые списки Зора еще не видела, но если опять случится нечто подобное, ее будущее серьезно пострадает, и это надо обсудить, равно как и многие другие моменты, угрожающие будущему во всей его несомненной будущности. Это была первая из семи встреч, запланированных Зорой на начало семестра. Она обожала планировать обсуждение своего будущего с важными людьми, которых ее судьба заботила явно не в первую очередь. Чем больше народу узнавало о ее планах, тем реальнее они становились для нее самой.

— Будущее как чужая земля, — печально сказал Карл, но тут его осенило, и он расплылся в улыбке. — Но пока без паспорта я.

— Это из твоих ритмов?

— Не знаю, может быть. — Он пожал плечами и потер руки, хотя было не холодно — холода еще не наступили.

— Рад был поболтать с тобой, Зора, — сказал он с глубокой неискренностью. — Познавательный был разговор.

Он как будто опять рассердился. Зора отвела взгляд, поигрывая застежкой своей сумки. Она чувствовала странную потребность помочь Карлу.

— Едва ли. Я почти ничего не сказала.

— Ты внимательно слушала, это не хуже слов.

Зора удивленно посмотрела на Карла. Раньше ей никто не говорил, что она умеет слушать.

— Ты, наверное, очень талантлив, — пробормотала Зора, не успев осознать, что за чушь она несет. Ей повезло — эти слова заглушил грузовик.

— Ну, Зора… — Он хлопнул в ладоши — неужели она кажется ему смешной? — Успехов в учебе.

— Приятно было увидеться, Карл.

— Скажи брату, пусть мне позвонит. Я опять буду читать в «Остановке». Ты же знаешь, где это? На Кеннеди, в четверг.

— Ты разве не в Бостоне живешь?

— В Бостоне, и что? Это же рядом. Нас ведь пускают сюда, не спрашивая, кто мы и откуда. В Веллингтоне здорово — там, на площади Кеннеди. Там и студенты собираются, и наши… В общем, скажи брату, что, если он хочет послушать ритмы, пусть приходит. Может быть, это и не поэтическая поэзия, — сказал Карл, уходя и не давая Зоре возможности ответить, — но я пишу так.

2

На седьмом этаже дома имени Стегнера[26], в плохо отапливаемой комнате, Говард распаковывал проектор. Он всунул руки между его боками и коробкой, и, зажав подбородком арматуру, извлек это нелепое устройство на свет. Он всегда просил проектор для первой лекции в году, когда идет отлов студентов; установка его была таким же ритуалом, как развешивание рождественских гирлянд. Та же рутина, те же разочарования. По какой причине он откажется работать в этот раз? Говард осторожно открыл крышку проекционного отсека и поместил туда знакомый титульный лист: СОЗДАНИЕ ОБРАЗА ЧЕЛОВЕКА, 1600–1700 — лицевой стороной к стеклу. Затем он убрал лист, вытер скопившуюся пыль и положил его снова. Проектор был серо-оранжевый — в таких красках виделось будущее тридцать лет назад — и, как всякая допотопная техника, вызывал у Говарда невольное сочувствие. Говард и сам уже был не новейшей модели.