Как остановить время - Мэтт Хейг

– Ну, раз она утонула, значит, была неповинна в колдовстве.

Он подозрительно зыркнул на меня.

– А я не говорил, что она утонула.

– Раз ее обвинили в колдовстве, я предположил, что ее подвергли испытанию водой.

Он прищурился:

– Похоже, ты всерьез разволновался. Смотри-ка, твои французские пальчики дрожат. Честно говоря, подробностей я не знаю. А узнал про это от Хэла.

Хэл, кроткий флейтист, сидевший на скамье перед нами, не жаждал стать участником нашей беседы. Они с Кристофером давно знали друг друга: вместе работали над другими постановками.

– Ее сын не взрослел, – сообщил тихий немногословный Хэл. – Она сотворила заклинание и убила человека, чтобы дать своему мальчишке вечную жизнь.

Я не знал, что сказать.

Кристофер продолжал сверлить меня взглядом. И тут мы услышали шаги на галерее.

– Могу я присоединиться к вашей беседе?

Это был Шекспир. Подойдя к нам, он вскрыл устричную раковину и высосал моллюск, стараясь не запачкать свой стеганый камзол из тафты. Закончив смаковать устрицу, он перевел вопросительный взгляд на Кристофера.

– Да, разумеется, – ответил тот.

– Надеюсь, вы помогаете юному Тому освоиться.

– О да, юный Том в полном порядке.

Шекспир выронил устричную раковину. По его лицу скользнула улыбка.

– Прекрасно.

Он ткнул в меня пальцем:

– Мы пересадим тебя вперед, на вон ту скамью. Чтобы было слышно лютню.

Я заметил, что Кристофер готов вскипеть от злости. Восхитительный миг. Я пересел на новое место; послушный Хэл меня уже опередил. Пустая устричная раковина зорким перламутровым оком следила за мной с пыльной половицы.

– Спасибо, сэр, – поблагодарил я своего работодателя.

Шекспир невозмутимо покачал головой:

– Уверяю тебя, это не благотворительность. А теперь играйте, да не ударьте лицом в грязь! Сам сэр Уолтер^[12] оказал нам честь.

Передняя скамья давала большое преимущество: весь театр был как на ладони. А публика представляла собой любопытнейшее зрелище. В солнечный денек в театр набивались тысячи людей. Гораздо больше, чем может вместить любой из современных театров, даже «Глобус». Между стоявшей в партере чернью, заплатившей за вход один пенс, и счастливцами, выложившими по два пенса за места на скамьях в глубине зала, частенько вспыхивали ссоры и перебранки. Те, кто мог выложить целых три пенса за места на скамье с подушкой, считали себя выше первых двух категорий; но я заметил, что и на ярусах, где расположилась знать, нравы царили примерно те же.

Кого тут только не было! Воры. Смутьяны. Проститутки. Дамы с бледными лицами и чернеными зубами, якобы сгнившими от злоупотребления сахаром: в ту пору это свидетельствовало о принадлежности к высшему слою, как сегодня отбеленные зубы и искусственный загар.

В пьесе было множество песен, поднимавших настроение толпы. Мне особенно нравилась одна, «Под зеленой кроной». Исполнял ее веселый светловолосый актер – имя я запамятовал, – который играл верного лорда Амьена, одного из тех, кто согласился отправиться в изгнание во французский лес вместе со Старым герцогом, отцом героини пьесы Розалинды.