Пожиратели звезд - Ромен Гари

В этой истории не было ничего из ряда вон выходящего. В самом начале своей карьеры, когда он испытывал постоянную нужду в деньгах и женщинах, Хосе и сам такое частенько проделывал, в чем позднее ей и признался.

Молоденькая американка восприняла происшедшее как нечто ужасное – сразу было видно, что совсем неопытна; к тому же, жалобно глядя на него и утирая платком слезы, она беспрестанно твердила о бабушке в Айове и о дипломе филолога, полученном ею в тамошнем университете. Вероятно, она хотела сказать, что таксисту следовало изнасиловать не ее, а кого-нибудь другого – у кого нет ни бабушки, ни диплома. Хосе переглядывался с барменом – оба они от души потешались над ней.

Бармен в свое время работал в Штатах, и пока Хосе разглядывал малышку – она чертовски здорово была сложена, – он, попыхивая сигарой, высказал мнение, что к тому моменту, когда малютка угодила под таксиста, она, несомненно, была еще девственна. Там такое случается.

Хосе ничего в этом не понимал, попытался выяснить, сколько денег было в сумке, – может быть, из-за этого и разгорелся весь сыр-бор. Она не знала, сколько в точности, что-то около ста долларов в travelers. Он объяснил ей, что это не беда, – она сможет получить свои деньги назад. Откупорил бутылку текилы и, чтобы привести девушку в чувства, заставил ее выпить целый стакан – она тут же рассыпалась в благодарностях, ей удалось даже улыбнуться сквозь слезы; похоже, она немного приободрилась. Бармен сказал, что малышка из хорошей семьи и – сразу видно – образованная. Непонятно почему, но от этого Хосе тут же захотелось пересдать с ней. Девушка была порядочной, а это всегда возбуждает. У нее очень белая кожа, аппетитные губки, вздернутый носик. Но волосы – не из тех, что ему нравятся. Слишком короткие – получается, что их маловато. Он любил блондинок с очень длинными волосами, любил, чтобы волосы могли заполнить пригоршни. Но как бы там ни было, ему захотелось овладеть ею тотчас же.

Сначала американка настоятельно требовала, чтобы он вызвал полицию, но Хосе не хотелось неприятностей, и он дал ей понять, что если ввяжутся фараоны, то о происшедшем напечатают во всех газетах – что явно не пойдет на пользу туризму; а бармен, подмигнув Хосе, добавил, что американские газеты мигом подхватят информацию и, значит, обо всем может узнать бабушка, а это ее просто убьет.

Нет, никого у нее нет, она здесь совсем одна, только что приехала в страну и еще не появлялась там, где должна работать… Она член Корпуса Мира, созданного президентом Кеннеди для оказания помощи развивающимся странам. Страну, где ты хочешь работать, можно было выбрать самому; сначала она подумывала об Африке, но в конце концов решила поехать сюда – из-за искусства доколумбовой эпохи и археологических сокровищ, а еще потому, что отсюда все-таки ближе к дому. Вымолвив слово «дом», она вновь разрыдалась. Да, отправляясь сюда с самыми добрыми намерениями, она была полна надежд, собиралась учить детей английскому, и вот в первый же день… Чтобы вернуть ей прежнее расположение духа, он заставил ее выпить еще текилы, потом повел ужинать в лучший ресторан города. Появление на людях в обществе американки сыграет ему на руку. Америка – империалистическая держава, здесь она вытворяет все, что заблагорассудится, а к этой малышке его по-настоящему влекло.

Пить она явно не привыкла; смотрела уже на Хосе так, словно он был ее спасителем, беспрерывно благодарила его на своем дурном испанском, а он практиковал на ней свой никудышный английский. Через полчаса ему это надоело; он уже не пытался понять, о чем она говорит, и заставил ее выпить еще. Когда немного погодя он привел ее в свою квартиру над ночным кабаре, она едва ли соображала, что делает. Принялась ломаться, когда он стал раздевать ее. Тогда-то ему и следовало уразуметь, что он имеет дело с обыкновенной занудой, – попользоваться ею, да и вышвырнуть вон. Но она была первой американкой, которой он овладел, и это немного взволновало его. Америка – великая страна.

– Вы делаете это потому, что презираете меня, – сказала она. – Прошу вас, будьте добры, прошу вас. Ведь я даже не знаю, кто вы. Боже, я так растеряна… У меня, кроме бабушки, никого на свете нет…

Пресловутая бабушка уже не на шутку ему надоела. Чувствовалось, что ей просто необходимо за кого-нибудь уцепиться, и сопротивляться она не стала, но после таксиста и текилы была уже в таком состоянии, что заснула прежде, чем он кончил. Такого с ним еще никогда не случалось. Пока она спала, он овладел ею еще дважды. Во сне, с мокрым от слез лицом, она выглядела совсем ребенком.

Наутро, когда она проснулась и увидела развалившегося возле нее на постели Хосе – совершенно голый, закинув ногу ей на живот, он курил сигару, – с ней случился новый припадок.

– Боже мой, да я просто нимфоманка какая-то, – прошептала она. – Я же качусь в пропасть…

Должно быть, бармен был прав. Девчонка и вправду оказалась образованной; без конца употребляла никому не известные слова. Теперь, когда она протрезвела и Хосе вновь принялся за свое, она завелась с пол-оборота, но, когда все кончилось, посмотрела на него с упреком:

– Вам не следовало делать этого.

– Почему? Все о’кей.

– Думаю, вы, в конечном счете, человек неплохой. У вас необыкновенные глаза. Вы испанец?

– Да.

– Знаете, я ведь просто так спрашиваю, для меня это не имеет значения. Я не расистка.

Вы хотите, чтобы я теперь ушла?

– Можете остаться.

И она осталась. Сначала – на неделю, потом – на две, потом – на пару месяцев.

Позднее она, должно быть, нередко спрашивала себя, почему осталась, отчего с самого начала ее к нему так влекло. Даже теперь, размышляя об этом, ей все же не удается понять это до конца. Но в одном она совершенно уверена, сказала она д-ру Хорвату, глядя ему прямо в глаза: это не только физическое влечение. Нечто большее. Иначе она никогда не позволила бы себе этого. Она ведь не такая.

Первые несколько недель она жила словно в тумане, все для нее было так непривычно, и страна, несмотря на столь ужасающую бедность, оказалась невероятно красивой. И народ был так несчастен, и ей так хотелось ему помочь. Особенно восхитительны здесь дети.

Нередко на улице она останавливалась и брала их на руки. Они никогда не плачут, даже самые маленькие, их личики хранят неизменно грустное выражение, смотрят на вас внимательно и серьезно… Когда дети страдают от недоедания, глаза у них всегда выглядят слишком большими. Это ужасно. А в провинции еще хуже. Нищета поистине невероятная. Когда им чем-нибудь помогаешь – она приносила молоко детишкам или банки консервов матерям, – индейцы молчат – ни единой жалобы, оцепенело стоят, храня свое достоинство… Ее охватило чувство привязанности к этому народу, и всякий раз, когда ей удавалось помочь какой-нибудь семье или целой деревне, это чувство только крепло. Они не умеют выражать признательность, никогда не благодарят – берут то, что им даешь, и смотрят на тебя с таким удивлением, словно ты не от мира сего. У нее даже появилось нечто вроде навязчивой идеи: она призвана защищать их, ее жизненная задача заключается в том, чтобы посвятить себя им, пытаясь облегчить их участь.